Эдуард Веркин – Снег Энцелада (страница 131)
Роман ругнулся в сторону и соскочил на крышку.
День начался с Надежды Денисовны, это был знак. Хорошо, что не взяли Аглаю, вряд ли сегодняшний день будет полезен для здоровья.
— Теперь прыгай!
Роман подпрыгнул, крышка со щелчком встала на место, сам Роман ловко выскочил из могилы.
— Вот и все, давайте закапывать, — с облегчением выдохнул он.
И взялся за лопату.
— Да стой ты! — Снаткина звонко хлопнула в ладоши.
Роман отступил.
— Надо что-то сказать, — нахмурилась Снаткина. — Пару слов. Ты скажи.
Я сказал:
— Его дед вырезал «Калевалу» на ячменном зерне.
Я сфотографировал гроб в могиле, после чего мы, по очереди работая лопатой, быстро закидали яму землей, и я сфотографировал еще и холмик. Федору на долгую память. Надо было и Хазина в гробу снять, ну да ладно, захочет убедиться — пусть раскапывает.
— Теперь Федя нам должен, — сказал Роман. — Больше скажу, Федя охрененно нам должен…
— А табличка где? — спросила Снаткина.
— Какая табличка? — не понял Роман.
— Каждой могиле прилагается табличка, должна быть.
— У нас нет, — сказал я.
— Как же без таблички? Безымянный покойник получается.
— Он сам так хотел, — ответил я. — Вернее, он хотел быть кремированным и развеянным над Волгой… но так тоже неплохо. Безымянная могила среди зарослей иван-чая, летом солнце, зимой прохлада, этакое нисхождение в тишь.
— Без таблички непорядок, — заметила Снаткина. — А вдруг эксгумация?
Мы переглянулись, не предполагал, что Снаткина знает такие слова.
— Я координаты на телефоне зафиксировал, — успокоил Роман. — Так, на всякий случай. Для эксгумации.
— Ну смотрите, ваше дело.
Разочарованная случившимся непорядком Снаткина плюнула под ноги и двинулась в сторону города.
— Может, действительно… как-то определить? — спросил Роман. — Не знаю, лопату воткнуть? Обозначить?
— Он навсегда обозначен в наших сердцах, — сказал я. — Лопата тут излишня. Поедем отсюда, Рома.
Мы вернулись к машине.
— Откуда тут Снаткина, как думаешь? — спросил Роман.
— Снаткина, безусловно, валькирия, — сказал я. — Кстати, этим можно объяснить ее долгожительство. Все валькирии тонко чувствуют смерть, их тянет к смерти.
Снаткина брела сквозь кипрей, продавливая путь велосипедом. Догнали.
— Давайте мы вас подвезем, — предложил Роман.
Снаткина молча забралась в машину. Роман закинул велосипед на багажник, спросил, есть ли стяжки, стяжек не было, я посоветовал велосипед хорошенько растопырить, ехали медленно, Снаткина молчала недолго.
— Ваш-то дружочек убийца, — сказала она еще на кладбище. — Душегубец, про это все знают…
Я не стал уточнять, какой именно дружочек есть убийца.
— У старого-то катаракта началась, тут понятно, семьдесят лет почти, да на обоих глазах. Он решил операцию делать, поехали в Киров, вернулись через неделю. Операцию сделали, а лишь хуже стало — старый окончательно ослеп. Надо было японским лазером резать, а дружок ваш пожалел денег, сказал, делайте индийским, а индийский семь лет там работал, давно затупился. Стали индийским резать, а глаза и отслоились…
Роман машинально потер глаза.
— Привез своего старого домой, а тот никакой — от слепоты голова испортилась. Вот он его в старую баню и переселил, а всем сказал, что увез в дом престарелых, в Шарье хороший дом престарелых. Потом удавил, само собой… А так-то он уже здесь. Давно здесь.
— Кто? — безнадежно спросил Роман.
Снаткина не ответила, сделала страшные глаза.
Роман разочарованно вздохнул.
— А сам завел сучка́, — продолжила Снаткина. — Чтобы соседей жучить…
Салон оказался заполнен золотой пыльцой и лепестками кипрея, красно-золотым, немного фиолетовым.
— Сучо́к у него лютый, — говорила Снаткина. — Ко мне тоже приходил, так я в него цепью пустила, жаль, не зашибла… Прямо езжай! Прямо, говорю!
Мы выбрались на дорогу и направились к городу. Я разогнался побыстрее и открыл окна — проветрить машину, но получилось наоборот — набегающий воздух словно вмазал пыльцу в обивку. Теперь навсегда в золотой пыли.
Роман сидел смирно, Снаткина расположилась за ним и шептала в ухо:
— Тут такой порядок, так все заведено, они все ко мне приходят, все, некуда им больше идти, ты же сам видел…
— Я не видел, — возразил Роман.
— Видел, но не понял. Но это ничего, не все сразу понимают, потом догадаешься, ты дурак, но это тебе и лучше…
— Что я пойму?
— Все, что надо, то и поймешь. Как первый раз увидишь, я уж в этих делах разбираюсь…
— В каких?
— В похоронных. Покойника заранее вижу, он еще в поликлинику ходит — а, все понятно — неделя. Сначала глаз гаснет, потом прибираться начинает, порядок вроде как наводить… И спит всегда на спине.
— Я часто сплю на спине…
— У лесхоза остановись!
Я не понял.
— Останови! — крикнула Снаткина.
И стукнула мне в подголовник.
Я затормозил у конторы лесхоза.
— Зачем столько домиков? — спросил Роман.
— Это бани, дурак, — сказала Снаткина.
Вокруг конторы были расставлены белые срубы бань, из-за забора выглядывали штабеля сосновых бревен, за ними возвышались опилочные горы, слышался звук пилорамы.
— Вы хотите купить баню? — спросил Роман.
— Еще один дурак, — сказала Снаткина.
Она выбралась из машины и стала пытаться снять велосипед с багажника. Я вышел, помог.
— Девку свою не забывай, — сказала Снаткина.