Эдуард Тен – Шайтан Иван 10 (страница 9)

Роттен довольно усмехнулся в усы.

— Не возражаю, — сухо ответил адмирал. Два батальона с парой батарей лёгких пушек не казались ему серьёзной потерей.

Ещё целый час мы уточнялись и обговаривали все детали предстоящей кампании. Оговорили участие отряда адмирала Нахимова и наконец разошлись. Мехмет Саид паша попросил меня завтра явиться к нему для согласования некоторых вопросов о вступлении мною в командование сирийским корпусом.

После утомительного дня мы с Нахимовым и Корниловым прибыли в нашу усадьбу.

— Боже мой, у вас настоящий рай, ваше сиятельство, — сказал Нахимов блаженно растянувшись в бассейне.

— И не говорите, Павел Степанович. Настоящий кейф, как говорят османы. Так бы и остался лежать в этом бассейне, — поддержал его Корнилов.

— Может не стоило так с адмиралом, Пётр Алексеевич? На него было страшно смотреть. Злость так и перла из него, -- осторожно спросил Нахимов.

— Да, бог с ним, убогим. Что вы англов не знаете что ли? Как они с нами, так и я с ними. Но господа, если уверен в своей правоте. Не следует уподобляться им. Если всё время хрюкать, сам не заметишь как превратишься в свинью.

Глава 6

На следующий день я прибыл в обширную усадьбу Мехмета Саид-паши — скорее, в небольшой дворец. Хозяин принял меня подчёркнуто почтительно.

— Прошу вас, граф, располагайтесь, чувствуйте себя как дома, — радушно предложил Саид-паша.

Мы уселись в уютной, увитой виноградом беседке за низким столом, уставленным восточными сладостями, и потягивали отменно приготовленный турецкий кофе.

— Скажите мне, граф, откровенно — насколько это возможно, — начал паша, пристально глядя на меня. — Вы искренне хотите помочь нам, или же просто отбываете повинность, будучи временным послом?

— Опасаетесь, уважаемый Мехмет-паша, что я причиню вам вред и создам большие проблемы?

— Отвечу честно — да. Мы с вами враждуем давно, и Османская империя пережила несколько войн, окончившихся нашими поражениями. В отличие от англичан, французов или прочих европейцев, я никогда не относился к России легкомысленно. Россия — великая и сильная держава, но у нас с вами слишком много противоречий, которые вряд ли позволят стать добрыми соседями. И вот теперь вы приходите к нам на помощь. Не могу понять: какой смысл помогать своему историческому противнику?

Я немного помедлил, тщательно обдумывая ответ.

— Что ж, откровенность за откровенность. Лично я никогда бы не приехал сюда по своей воле. Однако император призвал меня и повелел оказать вам содействие. Мотивы его просты: наш государь не приемлет никаких мятежников и сепаратистов, а ваш Мухаммед Али — сепаратист в чистом виде. Вот поэтому я здесь. Если же вы сомневаетесь в моей честности или преданности делу, я готов без сожалений отстраниться от командования корпусом. Более того — буду вам благодарен. Если возможно, донесите эту мысль до султана.

Я сделал паузу, глядя прямо в глаза собеседнику, и продолжил тише, но отчётливо:

— Самое же печальное, уважаемый Мехмет Саид-паша, вот что: даже если бы вы искренне захотели найти путь к мирному решению наших давних противоречий — вам никто этого не позволит. Не позволит решать столь судьбоносные вопросы самостоятельно.

Я отпил глоток остывшего кофе, давая время собеседнику осмыслить мои слова.

— Вы выбрали себе в покровители державы, которые вложили в ваше выживание слишком много — капиталов, влияния, обязательств. Теперь они не позволят вам вести полностью самостоятельную политику. Вы опутаны прочными финансовыми нитями, которые не обрезать, не разорвав всего полотна. Вам не позволят развалиться — потому вся эта коалиция и собралась здесь. Франция и Испания открыто поддерживают мятежника, а вы… вы даже не можете возразить в полный голос. И я прекрасно понимаю почему. У вас нет сил открыто противиться такой политике, ибо в одиночку вы не сможете противостоять коллективной воле Запада.

Я отодвинул фарфоровую чашечку.

— Они никогда не примут вас за равного. Так же, как не принимают и нас. Вы просили откровенности — вы ее получили. Я говорю это, потому что вижу в вас одного из влиятельнейших и, что куда важнее, трезвомыслящих людей в империи. Вы понимаете правила этой игры. Жаль, что правила эти пишут не для нас. Суть моих слов проста: вам помогают для одной цели — стравить с Россией. Им не важно, что станет с вами. Их цель — обескровить мою страну, а при удачном стечении обстоятельств — раздробить ее, чтобы собрать по кускам, как колониальные владения. Питать иллюзии на их счет — пустая трата времени.

Мехмет Саид-паша нахмурился, его взгляд утонул в темной гуще кофе в чашке. Что творилось у него в душе, было нетрудно угадать: тяжелое, горькое осознание мой правоты. Возможно, он не соглашался со всеми моими доводами, но во многом возразить мне было нечем.

Молчание затянулось, прерываемое лишь отдаленными звуками дворцовой жизни. Наконец, он поднял глаза, и в них читалась холодная, обдуманная решимость.

— Через два дня мы выступаем в Сирию. Надеюсь, вы не обременены большим багажом? — Его голос прозвучал твердо и просто как приказ. — Я верю вам, граф.

***

— Это чего, братцы, мы теперича за турку воевать будем? — окликнул товарищей озадаченный Олесь. — Не пойму я, чего командир задумал.

Бойцы готовились к завтрашнему выходу.

— Слышь, ты, чурка с ушами, — огрызнулся Савва, не отрываясь от своего ранца. — Думалка твоя ещё не выросла. Ежели командир сказал, что за турку надо воевать, так тому и быть. Ты, Олесь, чутка дальше своего носа глянь.

— Ну, глянул. И чего?

— А то, мы с этой туркой против кого воевать собираемся?

— Другого турку… — Лицо Олеся наконец прояснилось.

— Теперь допёр, балбес? — Усмехнулся Савва.

— Чего сразу балбес?! Спросить уже нельзя?

— Ладно, хорош трепаться. Давай, проверь всё ещё раз.

Два батальона прусских гренадер выступили на день раньше. Генерал Роттен решил ехать с нами. Так и двигались мы втроём: Мехмет-Саид-паша, Роттен и я. Объяснялись на французском. По дороге Мехмет-паша ознакомил меня с истинным состоянием корпуса. После поражения под Ниязбегином из тридцати пяти тысяч, по его словам, в реальности осталось десять полков регулярных низамов. Точное число орудий было неизвестно, конница из наёмных формирований не превышала пяти тысяч. Могла остаться и иррегулярная пехота. А противник, Ибрагим-паша, располагал силами не менее двадцати восьми тысяч.

Именно с этими силами мне предстояло сойтись в противостоянии с Ибрагим-пашой — полководцем, уже успевшим доказать свою состоятельность и снискать грозную славу.

Мы прибыли в стан Сирийского паши. Лагерь больше походил на скопище беженцев, нежели на войско. К потрёпанному корпусу хозяина этих земель присоединились остатки сил паши Леванта, изрядно поредевшие и деморализованные. Вся их мощь заключалась в пяти полках редифов, едва насчитывавших три тысячи штыков, и не более двух полков сипахов.

Однако по прибытии картина открылась ещё более мрачная, чем та, что доложили султану. Царила полная неразбериха: командование было разрозненным, дисциплина — начисто отсутствовала, а система снабжения пребывала в коллапсе. Ко всему этому добавлялась всеобщая подавленность, гнетущая тяжесть после двух сокрушительных поражений. Вся эта масса пребывала в растерянности.

Беглый осмотр лагеря открыл картину удручающего хаоса. Пора было наводить порядок. Мой первый приказ был краток: немедленно явиться на совет всем командирам, начиная с полковников и командиров отдельных отрядов.

Перед шатром собралось больше сотни человек — пёстрая, разномастная толпа. Форму регулярных войск можно было разглядеть едва ли на четверти из них. Остальные были облачены во что попало: от поношенных мундиров до племенных одеяний. Мехмет Саид-паша зачитал высочайший приказ о моём назначении командиром корпуса, добавив, что лично проследит за исполнением всех моих распоряжений.

Я вышел вперёд, пропуская церемонии. Анвар-Семён переводил за мной фразу за фразой, врезая слова, как гвозди.

— К утру привести людей и лагерь в божеский вид. Подошёл обоз с продовольствием и боезапасом. Начальнику снабжения — немедленно организовать выдачу.

Из толпы нерешительно вышел щекастый сановник в тюрбане и расшитом халате. Не дав ему раскрыть рот, я отрезал:

— Если узнаю о проволочках или махинациях, виновные — все, до последнего писаря — отправятся рядовыми в штрафную роту. Смывать позор кровью. Это касается каждого. Завтра с рассветом — личная проверка.

Собрание распустил, приказав остаться начальнику штаба и начальнику разведки. В наступившей тишине мои слова повисли, не найдя адресата. Ни того, ни другого в корпусе не оказалось.

Я усмехнулся, глядя на Мехмета Саид-пашу. Того, казалось, скрутило от такого позора. Он в свою очередь уставился на покрасневшего, как рак, прежнего командира корпуса.

— Прекрасно, — холодно проговорил я. — Пусть явится старший из кавалерийских командиров.

Из строя вышел молодой полковник в аккуратной форме и алой феске.

— Полковник Юнус-бек, командир второго кавалерийского. К вашим услугам, господин генерал.

— Полковник, с этого момента вы — начальник всей кавалерии корпуса. Немедленно вышлите конные разъезды. Мне нужно точное расположение противника. И приведите ваших подчинённых в состояние, пригодное для боя.