Эдуард Тен – Шайтан Иван 10 (страница 16)

Рядом, соблюдая строгую иерархию, стояли визири: Мехмед Саид-паша, Мехмет Рауф-паша и Мустафа Решид-паша. Именно последний, ведающий иностранными делами, сделал шаг вперёд.— Его Величество, Повелитель правоверных, искренне сожалеет о трагическом происшествии, — начал Решид-паша, и его голос, размеренный и учтивый, заполнил тишину залы. — Султан уповает на ваше здравомыслие и прозорливость, господин посол. Со своей стороны, он заверяет вас: расследование ведётся самым тщательным образом, и виновные понесут суровое наказание.

Визирь продолжал говорить долго и обстоятельно, излагая всё, что полагалось сказать в таких щекотливых обстоятельствах. Его слова, отточенные и безупречные, висели в воздухе подобно узорчатому дыму благовоний — красивые, но ускользающие и не особо значимые.

После официальной аудиенции султан соизволил пригласить меня на беседу с глазу на глаз. Мы вышли на просторную мраморную веранду, с которой открывался вид на сверкающие воды Босфора. Уселись за низкий столик, инкрустированный перламутром, уставленный филигранными вазочками с рахат-лукумом, пахлавой и иными восточными сладостями.

Отложив в сторону церемониальную непроницаемость, султан заговорил тише и доверительнее.

— Граф, я убедился в вашей состоятельности как воина, — начал он, отламывая крохотный кусочек лукума, — и теперь хочу надеяться на вас как на мудрого дипломата. Ситуация… деликатна. В моей империи, как, полагаю, и в вашей, существуют многочисленные сообщества фанатиков. В основном, разумеется, религиозного толка, но не только. Мы не всесильны и не можем уследить за каждым шорохом в тени. — Он помолчал, глядя на проплывающие по проливу корабли. — Многие из этих людей в оппозиции ко мне лично и к тем реформам, которые я провожу. А некоторым, — его голос стал ещё тише, — некоторым очень уж хочется столкнуть наши великие державы в открытом противостоянии. Уверяю вас, новая война не принесёт пользы ни вам, ни нам. Лишь истощит силы.

Я кивал, сохраняя учтивое, внимательное выражение лица, но в душе мысленно возразил. Возможно, Россия что-то и приобретёт… Но опыт подсказывал: союзники Порты, как всегда, вступятся в самый последний момент. И тогда нам придётся отступиться, заплатив за авантюру лишь кровью солдат и золотом казны, итогом станет лишь бесполезное ослабление. Эти мысли я, разумеется, оставил при себе.

— Ваше Величество, вы, конечно, понимаете, что я лишь верный слуга своего императора, — начал я, тщательно взвешивая каждое слово. — В своих донесениях я постарался представить случившееся как трагическую случайность, никоим образом не отражающую позицию Вашего Величества в отношении России. Однако, какую именно реакцию извлечёт из этого мой государь — мне неизвестно. Вскоре я отбываю на родину, чтобы лично доложить Его Императорскому Величеству истинную картину произошедшего.

Султан выслушал молча, его взгляд был прикован к узору на ковре. После недолгого, но ощутимого раздумья он медленно поднял глаза.

– Мы намерены направить вместе с вами Мехмета Саид-пашу, — произнёс он с твёрдой, но лишённой надменности интонацией. — Пусть он лично принесёт наши искренние извинения вашему государю и обсудит компенсацию за причинённый ущерб. Мы также обеспечим выплаты семьям погибших служащих вашей миссии.

В его словах звучала не просто формальность, а расчётливая воля к умиротворению. Это был мудрый ход, переводящий конфликт в плоскость дипломатии и золота.

— Это будет самое разумное решение, Ваше Величество, — я склонил голову в почтительном поклоне, скрывая удовлетворение. Путь к отступлению, достойному для обеих сторон, был найден.

Я стал готовиться к отплытию. Шлюп «Борей» ждал меня на рейде, капитан был извещён о скором выходе. Мехмет Саид-паша намеревался идти на фрегате «Звезда востока» из флота, возвращённого султану.

Я собрал Савву, Эркена, Олеся и Матвея, оставшихся под началом Коренева, для последнего инструктажа. Комната была наглухо заперта, а на столе, кроме бумаг, лежала запечатанная чёрная лакированная шкатулка.

— Планы меняются, — начал я без предисловий, встречаясь взглядом с каждым. — Сроки отодвигаются. Операцию проведёте уже после моего отбытия на родину. С завтрашнего дня переходите на нелегальное положение. Старший — Коренев. Деньги получишь позже.

Коренев слегка кивнул.

— Командир, свернуть шею — дело простое, — сказал он обдуманно. — Но это может указать на нас. Слишком личный способ. Нужен другой вариант. Можем подстрелить. Эркен обеспечит чистый выстрел.

Я помедлил, оценивая его слова.

— Нет, стрельба — тоже шум. Будет лучше тихо. — Я открыл шкатулку и извлёк маленький стеклянный флакон, внутри которого лежали три темных крупинки. — «Слеза Кали». Одной крупинки хватит на бутылку вина. Ваша задача — влить жертве в рот. Достаточно малой дозы, главное, чтобы попало за губы. Как заставить выпить — вы знаете. Полбутылки нормального вина оставьте на виду рядом. Действует быстро, одна минута.

Я передал флакон Кореневу. Тот взял его без единого лишнего движения, будто принимал обычную записку.

— Акцию провести в течение двух недель после моего отхода, в крайнем случае — трёх. Маршрут возвращения выбираете на своё усмотрение. Семён, — я обратился к Кореневу, — Олеся и Матвея можешь оставить при себе для дальнейшей работы. — Я перевёл взгляд на двух молодых бойцов. — Как вам перспектива послужить Родине на турецкой земле?

Матвей, коренастый и спокойный, чуть улыбнулся.

— А чего, командир? Можно и послужить. Только уж больно здесь жарко.

— Всем всё ясно? — Я обвёл их взглядом в последний раз. В ответ — твёрдые, без колебаний, кивки. Добро. Выполнять.

Глава 11

Петербург. Зимний дворец. Кабинет императора.

Тишина в кабинете была звонкой и хрупкой, как тонкий фарфор. Император был не просто в гневе — он пребывал в леденящей, абсолютной ярости. Каждая мышца в его теле была напряжена до дрожи, но лицо оставалось мраморной маской. Только резкая белизна костяшек пальцев, впившихся в край стола, и тяжёлый, будто отлитый из свинца, взгляд выдавали бурю внутри. Казалось, сам воздух в комнате сгустился и зарядился молчаливой грозой.

Известие о разгроме Российской миссии и гибели людей обрушилось на него сначала ледяным шоком, а затем — взрывом ярости, которую он едва сдерживал титаническим усилием воли. Стоило ему разомкнуть губы — и всё пламя обрушилось бы на головы присутствующих.

Граф Бенкендорф, только что доложивший о чудовищном инциденте, застыл в почтительной, но тревожной позе. Он видел гнев монарха и раньше, но эта немая, сконцентрированная ярость, не находившая выхода, беспокоила его куда больше крика.

Николай Павлович откинулся в кресле. Затянувшаяся пауза была тяжела и буквально ощутима. Взор его, уставившийся в пространство, был обращен не в настоящее, а в прошлое. Память, острая и неумолимая, услужливо нарисовала ему другой образ — растерзанное толпой тело Александра Сергеевича Грибоедова. Та же кровь, та же дипломатическая святыня, поруганная фанатиками.

Тогда, в далеком двадцать девятом, алмаз «Шах» стал искуплением за кровавый инцидент. Но обстоятельства были иные! Сокрушительное поражение Персии, унизительный мир, разорение казны и повышение податей, что взрастило почву для ненависти. Сам он, Николай, тогда не внял отчаянным просьбам Грибоедова о снижении контрибуции… Были и другие причины, десятки причин, что сложились в роковую мозаику.

А сейчас? Сейчас — словно призрак той трагедии, явившийся вновь, но без видимых причин и логики. Чистейшая, наглая провокация.

В звенящей тишине кабинета его приближенные — Бенкендорф, Нессельроде, граф Васильев и цесаревич Александр — стояли не шелохнувшись, словно тени. Они молча переводили взгляды с багровеющего заката за окном на неподвижный профиль императора, ожидая, когда эта страшная внутренняя буря уляжется, сменившись холодным расчётом, и он будет снова способен не просто слышать, но и адекватно воспринимать их слова.

— Карл Васильевич, каков ваш взгляд на сложившуюся ситуацию? — голос императора прозвучал неестественно ровно и спокойно.

— Ваше величество, все европейские дворы единодушно возмущены произошедшим злодеянием, — начал Нессельроде, тщательно подбирая слова. — Они выражают нам искреннее соболезнование и полную политическую поддержку.

— И какой из этого следует практический вывод? — Император не менял интонации, но его взгляд, тяжёлый и пронизывающий, заставил канцлера слегка замешкаться.

— По всем законам и обычаям международного права мы… э-э… имеем полное моральное и юридическое право объявить войну Порте, — выдавил наконец Нессельроде, почувствовав, как под этим взглядом тают его привычные дипломатические конструкции.

— Объявить войну… — тихо, словно пробуя на вкус эту чугунную фразу, повторил император.

В кабинете воцарилась тягостная пауза. Граф Васильев, получивший накануне подробнейшее донесение от Петра, стоял неподвижно, с каменным, невыразительным лицом. В письме были не только детали нападения на фрегат и все события последовавшие за этим, но и трезвые, убийственно логичные выводы о причинах кровавой провокации, которые расходились с простой картиной, нарисованной министром иностранных дел. Бенкендорф, также прекрасно осведомлённый из своих источников, хранил гробовое молчание, не пытаясь вступить в разговор. Все понимали, что императору сейчас нужен не совет, а время — чтобы холодный рассудок окончательно взял верх над справедливым гневом.