Эдуард Скобелев – Мирослав – князь Дреговичский (страница 61)

Се изрече Володарь; аз прибавлю к слозем его, видя правдивость, ибо тогда же ходил к сестре своей Лю-бави во Мши, еже в Сиверьской земле, в двадцати по-прищех от Кури [293]. Муж Любави Довгуш, олехбвич, сотский Курьского полка, умре от ран, отбивая стяги у печенезей на Уже-реке, и бысть погребен с почетом. Аз беахъ неслъ во Мши скорбное вестье и мою тризну, имея при себе гривну серебра и некие пожити, а также угорьского коня. Любави причиталась еще доля за мужа, две гривны, шли же с полком; живым и неувечным давали по гризне, не считая оружейного, постойного и кормлениа. Два дни пробыл во Мшах, и клали требы в память Довгуша, и молились богам, и святили волхвы в капище Перуна меч Довгуша, иже сохранил и привез для сыновей, и принял (его) старший сын Славкб, и целовал, поклявшись отметити. Была тризна, и сошлись мшичи и от окружных общий. Еще не окончили обедати и не сожигали по обычаю, – появи-ся с людьми Воротила, болярец, державший даровый надел близ Мшей; откупал полюдье во Мшах [291], ненавидим за бесчиния и неуставные поборы. Ударили в било, и закричали зазывалы, и сошлось людье у торжища пред усадьбой старейшины. И возгласи с крыльца Воротила, еже великий князь Володимир повеле свергати кумиры во Мшах и христити людье новой, истинной верой. И вот свергли Перуна и Даждь-бога, Рода и Влеса, и всех остатних словеньских бозей; рубили в щепы топорами болярские холопе. Плакали, видя се, люди от поругания души и святыни ее. И плюнул волхв под ноги болярцу, и пошел прочь, а за ним и община, проклиная христов. И в новый день согнали людье на площу, и привел болярец попа в златых оде-жех, говоря: «вот стаду поводырь»; он же, Воротила, починает рубити церкву, и кто похощет испытати новую веру, того Христ избавит от беды и спасет от напасти, а кто воспротивится, тому платити двойное полюдье. И взошел поп на крыльцо, и возгласил о грехах и страхе господнем, да переломися на полуслове, сражен меткой стрелою. И схватил Воротила в заложники трех почтенных старцев, требуя тотчас выдати убийцу. Старейшина просил обождати, пока найдут, обещая за попа виру, како за княжа мужа, болярец же не внял и велел оторвати старцам брады; и свершили по повелению. Взволновались люди, взнепорядили и убили болярца; холопе же его, испугавшись, реша: «Нас самих понудили христитись. Не наше дело, куда делись поп с болярцем, про старцев же объясняйте, что хотите». И ожидали в селище. Заутре увидели люди, налилась рябина кровью, – к худу. И хватились вскоре смера именем Хвощ, негодника и лынду. И коня его не нашли. Реша люди: «Бежал, чтобы выдати (нас)». И послали вдогонь, и как не знали дороги (беглеца), послали по всем. Сами же искали стрелившего в попа, и пало подозрение на Славко, сына Довгуша. Рече Славко: «Аз стрелил по обиде». И взрыдала ма-ти (его), повторяя: «Убили мужа, и вот уже и сына отнимают». И волнились, гудели Мши, быццам улей пред закатом, и (все) говорили о Славко: «Его оправдают». И приехал из Кури болярец Феодор, а с ним полсотни дружины и доносчик Хвощ. Схватили они холопей Воротилы и насадили на одну цепь, яко разбойников. Мир же паки закликали на площу. Рече к Феодору старейшина: «Вот Славко, стреливший в попа». Феодор же, оттолкнув старейшину, возопил: «Кто христит ся, будет прощен, кто отвергнет, пеняй на ся!» Але христитись не пожелали. И почал Феодор избивати людей смертным боем, не глядючи, отрок ли, старец ли, брюхата ли жена. Мнозих попластали мечеми, а селище подожгли. Аз едва уберег ся, однако отняли мои по-жити и гривну тоже. Что скажешь насилию, еже беспредельно? Случится малая несправедливость, потянем обидчика в суд и не успокоимся, пакуль не накажут. Егда же необъятна (несправедливость), рвется душа с корени ее, сохнет сердце и не обличает более, переполнено отчаянием: сильные въявляют свои похоти, не спрашивая о правде.

Тяжко и горько (живется) людем; в страстях и терзаниях, караемы судьбою, безгласно отходят в мир духов. Жаль до слезы горючей, помочь же бессилен, – «времён не остановити. Плачю, но не легче. Велики бо-зй, огромны (их) чертоги, и малы люди; вечно уповают, и радость мимолетна; нази являются и нази исчезают, не оплаканы в обидах; подобны дитю, яже умирает сразу после рождениа.

Что же усталому от тягот, если обочь уже нет близких? Сил мализна, а осень и зима тянутся долго; ветры воют надрывно, выстуживая душу; нет прежних ожиданий, и прежние радости не манят, а новые ничтожны. Струят тихо времёны, але мимо судьбы, и не страшен исход. Се мудрость усталых: пребыти в покое, избегая страстей и риска. Зачем другая (мудрость), если не приложима, если златые плоды увядают вместе с древом? Скажю и усомнюсь в сказанном: минут-на моя истина, лишь горечь неизменна и постоянно желание Правды. И что же Правда? Не то ли, что успокаивает совесть? Не то, не то – опасно заблуждение…

Вернусь Володарю. Выслушав его о бедах Русьской земли, впроси Мирослав: «Что же надумал?» Отвещал: «Или погибну, или погублю Володимира; совесть не велит боле прислуживати беззаконию». И благословил Мирослав, поручась за него перед Могу-той; в ту же ночь проводили князя и спутников его люди от владыки Череды. Але Могута не принял Во-лодаря, бе суров и жесток его приговор: «Не верю тебе; коли прежде отрекался от веры, своего ищешь, не божьего. Ступай прочь и не поминай лихом. Коли не самолюбец, найдешь себе дружину и нового Могуту». И пошел Володарь в Тмутаракань, к руси. Русичи ска-вали: «Нас кыевцы не учат, и мы учити не собираемся. Мы сами по себе». Прогневися Володарь: «Сами по себе остались лишь мертвые. Учат же (как раз) того, кто учити ся не хощет. Еще пожалеете обо мне». И быстро седлав коней, поехал на степ к печенезям. Было с ним молодцов ужо до сотни и, сказают, много злата. Едва покинул Тмутаракань, разразися невиданная буря, ветр опрокинул каменного кумира Даждь-бога и затопил поля и становища; корабели, причалившие у града, разбил в щепы, так что осталась Тмутаракань без корабелей. И пожалели русичи о нелюбезности с Володарем; реша волхвы, гадав о судьбе: «Опасен ветр воле, иже обернулась облацем».

Проводив Володаря, обеспокоился Мирослав течением жизни; рече ко гридем, по обычаю разделяя (с ними) совет и мудрость: «Человец сам торит просторы судьбе. Хощет страдати малым, страждет от малого, хо-щет страдати великим, страждет от великого. Страх обуздывает ум и желание. Коли обвиняет кто за утраты и тернии весь мир, значит, лишился мечты, и силы на исходе. Тысячу лет думали лутшие мужи и сказали: постигни себя, человец, убеди ся, того ли жаждешь, о чем толкуешь. Будут думати еще три тысячи лет, чтобы изречь: еще важнее уяснити человеца, о котором судим легко и скоро».

В те дни пришла с гонцом позва от Володимира. Собрался было Мирослав ехати, да остерег владыко Череда: «Или забыл, что исчезают неугодные в кыевских темницах?» И спросил Мирослав у Володимира, в чем его нужа. Ответил (великий князь), быццам обельному холопу: «Почто привечал изменника и заговорщца Володаря? Почто держишь дружину не по уставу моему? Почто забыл обещание христитись, отринув поганую веру? Почто не воспретил Череде, ненавистнику моему, сноситись с Могутой?» И возмутися Мирослав вероломством; поразмыслив же, рече ко своим: «Таится промеж нас наушник и прихвостень Володимиров». Рече владыко Череда: «В свой час изобличишь доносчика, теперь же озаботься, как миновати каленых клещей». Рече Лешок, старейшина: «Коли (мы) не решаемся, судьба решает за нас; случаецца, что и поздно».

И пришли волхвы из Турья и из Полотей, посланцы Череды, и поведали: Святополк и Есислав готовят поход супроть Мирослава, подбивая выступити ятвязей и лехов. Увидев, что заказано замирение, утвердися Мирослав в решимости постояти за честь. Собрав дружину, повелел нагнати и задержати повозы со своим полюдьем в Кыев, и настигли в Приречице, егда перегружали в лодии; навьючив коней, вернули обилие обратно. И выслал по всем сторонем дозоры, и созвал полки от родей, и смотрел их с оружием. Получив известие, еже противники готовы выступити, решил упредити, испытав ратную силу; собрались под его стягом лутшие мужи от Дреговичей числом до 5 тысяч. Святополк выставил 4 тысячи, 8 тысяч снарядил Есислав, тысячу ятвя-зи и тысячу лехи, мосуры и мазове. И Велига, ликуя, скликал дружину; ненавидел Мирослава пуще прежнего, трепеща мести Володимира.

И се насторожися вся Русьская земля, увидев, что и Мирослав не перестоял бэды; реша меж собою нарочитые мужи: «По одному, яко орехи, грызет Володимир соперников». Володимир же о брани с Дреговичеми не объявлял, чаял обойтись потиху, да разве гора может (сдвинутись) потай от мышей, в горе поделавших норы? [295] Ведал Мирослав о замысльях Кыевского стола от владыки Череды. И выступил с малою дружиной на Велигу; скбкнул серым блоком в сумерках у Немизи, в ночь же вошел в сонную Друтесь, ибо отворил вороты (ему) Мирко со своими отроками. Мирко, купец, сын Бу-евича, сокольничьего, служивша в Турье Мирославу, бе велми богат, в предприятиях удачлив, силы недюжинной, отваги беспримерной. Отказался приняти христову веру; и послали к нъ сторожей, он же взял оглоблю, посшибал (их) на землю, связал единым веревьем и отослал к Велиге со словеми: «Сущие христы, ибо трусливы». И отрядил Велига дружин схватити Мирко. Он же, опоясавшись мечем, встал на улице и не пропустил дружин. Народ смеялся и поднатыкивал, поносно словце пометывал; «сорок овец, лишь один удалец». Рассерчав, обнажили мечи дружины, и положил иных Мирко, другие образумились и бежали ко князю, твердя о бесовской силе. Рече Велига: «Сей муж стоит моей обиды. Пусть нехрищен, надобь привадити (его)». И уговорили Мирко пойти сотским в дружину; он же, набрав правоверей, потешал силушку назло попам, насмех люду. Выйдет в кулачки поиграти, стенка на стенку по обычаю, – трещат лбы на христовом конце Друтеси, да побитых еще после зазирает, плясати понуждает, – и молодцы никнут перед силой. Или медведя в сани заложит и сице на торжище пожалует, – кони храпят, псы брешут, жены визжат, опасливый народ разбегается, – а Мирко, заломив шапку, подмигивает да зазывает попов: «Садись, игумен, подвезу до игуменьи».