Эдуард Скобелев – Мирослав – князь Дреговичский (страница 59)

Олена же удалась разумницей, бе кротка и послушна богам, и любил (ее) Мирослав пуще других; за рукоделия и вселюбовь благословлялась в святилище Могожи и дважды выносила колесо Даждь-бога; любя хрустальной душою, при жизни была утешением Мирославу, по смерти – истоком нескончаемой скорби.

Из жен достойна упоминания княгиня Истома; о других не скажешь и немногое, не отличались ни скромностью, ни великодушием; быша несчастием и ошибкою (Мирослава), присущей впрочем великим: изливают свой свет на тех, кто рядом, и мнится, сами светят; едва же отойдут, и вот тьма бедности и запустение при алчности велми богатых и ухоженных.

Поняти ли бесчестным изнывающего под бременем чести? Сочувствовати ли нищим уставшему от тяжкого обилия своего, ибо некому раздати? – ни един не достоин. Что пустоте заполненность? Что молчанию крик? Что глупости истина? Вижю с болью, слабые от самых сильных требуют непосильное, казнят ничтожные большую душу.

Люди мне дали сокровища, они же и отняли у мя.

Внемлющие другим слышат себя, внемлющие себе не слышат других. Идеже любовь помнящего (лишь) о себе? Другие в его душе николи не устанут, другие в его совести николи не достигнут, другие в его сердце николи не заплачют.

Похотевшего болып, нежели дано, ожидают горькие беды. Не хвались возжегший огнь, – когда погаснет, мрак еще непроглядней. Дерзающий не избегнет муки; тернист и труден путь его среди безголосых и безлицых; не наказан ли боземи за дерзость? И не вызов ли божьей мудрости людьская? Обуян гордыней, смертен и ограничен со всех сторон, как смеет искати необъятную Истину, как смеет возноситись выше говорящего скотья? И се возмездие: взявшие на ся тяготы сникают в мучениях; отнимают у тех, кому должно дати, и дают тем, у кого должно отняти, – разошлись желания бозей и дерзких человецей.

В лето похода на Велигу паки случися по Дреговичей неурод. Созвал Мирослав думу и рече: «Не возьмем полюдья, скудоба по общинем и вервем». Гриди рнша: «Коли послабишь и не потребуешь, не жди по-людья ни в завтре, ни в послезавтре, станут ходити нави, лишь бы не дати». И урезал Мирослав уставы вчетверо, але не помогло, и в зиму почался глад, и был жесток по всей Словени. И просило людье хлеба в заим, у Мирослава же не было. Нёлюбы и недруги нашептывали округ: «Скрывает жито для дружины». И вот, когда князь был в Случье, в Менеси почалось возмущение; пришли на княж двор смере и ремеслы, числом до тысячи, прогнали челядь и стали разбивати клети, ища обилие. И вышел на крыльцо тиун огнищный, увещая образумитись, они же схватили (его) и убили. И почаша грабити княжьи хоромы. И был серед толпы волхв именем Вёндя, муж пустой и вздорный, подверженный порокам и посещаемый злыми видениями; возопил: «Аще не принесем жертву из семьи князя, не будет (нам) ни брашна, ни пива!» И потащили в костер княжича Чурилу; было ему о ту пору шесть лет. Мати его, Лагода, спряталась, говоря: «Людьская мерзота страшнее болота». И се вышла уняти людье Олена, дщерь Мирославля, и встала на колены, заклиная Могожью, так что иные прослезились и вошли в разум. Волхв же закричал: «Се образ злого духа, не искушайте ся!» И убили отрока Чурилу и княжну Оле-ну, и принесли в жертву Перуну.

Узнав о беде, вернулся князь без промедления в Менесь. И увидел содеянное зло, и убелилась глава его в единую ночь, яко поле от снега. Реша гриди: «Жестоко покарай возмутителей, подло людье, покорно лишь силе, ее славит, беззащитных топчет». Возразил Ле-шок, старейшина из Сёниц, случившийся в Менеси: «Не губи души во гневе. Праведен гнев, але горе людь-ское в твоем, не прихоть. Прими молча и тем сильнее сокрушишь обидчиков».

И было тихо во граде и во свободех, и в ближних селищах; притаились люди, ожидая мести. Мирослав же не стал мстити. И потекло к нъ людье с поклоном и раскаяньем, и несли похищенное, кто котел, кто ковер, кто ларец, кто веревья конец, и вернули все. И привели волхва Вендю и с ним пятерых зачинщиков; они же, безумствуя, не боялись смерти. И взял в цепи Мирослав волхва Вендю, остальных отпустил, сведав, еже Умряша от глада жены их и дети. Рече Мирослав в горечи: «Беспрестани казнимы есмы. Вот, сеял и пахал для людей, а жатва не моя; положил леты на заботу и уже не вернешь, люди же равнодушны и злы, како и прежде». И кивали согласно внимавшие. Один Ле-шок возразил: «Есмь древлего и славного рода, нико-ли не холопил и лгати мне недостойно. Неправ, князю. Люди всегда правы, если и неправы. В людех усилва-ются (наши) пороки, и не новы, но возвращаются к нам. Не требуй смысла от добродетели, ибо выше (смысла). Честный не гадает, кую мзду поймет за честность. Како ни живешь во вне, внутри живешь для себя, и не отвне, но изнутри богатство и нищета судьбы; суета бесследна, след созерцания 282 вечен. Не поклонились люди – отчина поклонится; станут складывать времёны и без тя не обойдутся; те забыли, другие воспомянут, и гордость наполнит сердца их, и пойдут твоею дорогой, назвав предтечею». И сподобились сло-вы Мирославу. Рече: «Все знают в назидании похвально жити, и аз ведаю похвально, да жизнь (моя) не ведает».

Минуют времёны, и истины приходят все в новом обличье. Вчера плакал неутешно, погребая близких, ныне улыбаюсь новорожденному; кто завтра насыпет курган памяти моей? Нет свободы, пока (ее) нету в душе, нет и рабства, пока не овладело душою. Влекущий цепи подчас свободней погоняющего бичем, но кто стремится к цепям? Вот богатый, а вечно озабочен. Вот всесильный, а всякий день начеку. Достиг сего и сказал: не то. Достиг и другого и опять сказал: не то. Никак не успокоится: выше всех людей поставил себя, но бози еще выше, и не сравнятись. «Если не увеличивать богатство, тает», – изрек и увидел: чем больш богатство, тем больш долгов, и бедность не уменьшается. Иное звери и птицы; коли здоровы, то и веселы, и рады всему – и пище, и лучу солнца. За все благодарны: и се по душе, и то по сердцу. Спокойны души их, некуда им падать: на земле лежат. Блаженны лежащие на земле, нет числа казням летающих в поднебесье.

Любуюсь Творением, слащу душу мудростию его. Аз не ведаю волю бозей в словех своих, но в созестн ведаю: всякое творение сочится истиной и истиной живо. При полной луне быстрее растет трава и мысль, и легче постичь прекрасное. Увидишь (прекрасное), а не дается, ускользает: лишь прекрасной душе отворяются его двери, аз же источен червем блуждений и не очищю граней, чтобы блистали зерцалом.

Се луна прозрачна меж изумрудных облацей. Катится – и на месте. И ветры шумят в тростниках, шумят в порослях и не умолкают. И шорохи, и звуки объятий, и томливое стрекотание. Но ведь – и плачи, и всхлипы, и последние мгновения. Вот суть, нет прекрасного для всех, чюжими слезьми омыта наша радость, умиляемся неведомому преступлению. В горах призраки упавших, в море призраки утонувших, в лесах призраки растерзанных, в полях призраки погребенных.

Все изречено. Все, что познали и познаем. Але изреченное не есть усвоенное, обладаем ли увиденным? Нет вечного в сотворенном, лишь творение вечно.

Трудно повестити о Мирославе, грустны людьские сказки, суд мой пристрастен, а истина безразлична, и правда неприглядна. По смерти внука Чурилы и дщери Олены (Мирослав) прогнал Лагоду и распустился с Вереей, дав распустное [283]; и остался с хворою княгиней Истомой.

Вот было гнездо, полное птенцов, и птицы сидели на ветвех, и вот – пусто древо и безлистно, и умолкло пение.

От христов быша мор сей на домы и зараза сия на души, дышали люди смрадом беззакония и пропадало (в них) стыдение. У Сиволапа, воеводы, забрюхатела дщерь, а стал пытать, открылось, еже блудила и с уеми, и с подворными холопеми; позор для воеводы, осуждение в молве. Отец в муках, а дщери ни хны, выкинула и сама увязалась за кыевским сотником; он же и вена отцу не дал, и в жены ее не принял, заво-лочилась, не любы, но прелюбы недостойных стали (ей) уделом, давилась не калачами белыми и не пряниками печатными, а гороховой кашею да головастиками 284.

Отчаяние правит человецем на пепелище. Скорбно ясити вне времен и событий. Приняв много огорчений, возалкал Мирослав забвения; тяжко болен рассеянием Духа, с ревностию лечил княгиню Истому. Искал снадобья и редкие ныне травы, сзывал искуснейших лечцев и ведунов, щедро одаряя; одевался и ел, равно смер, напрочь позабыв об имени своем и державных заботех. И пришел Хлуд, волхв из святища в Рогатье, балий, искуснейший в Дреговичах, наделен чюдесною силой: по звуку бчелы ведает, со взятком летит или без; тронет коня рукою, и се бесится, в мыле, быццам влок в конюшне, или же успокоит самого норовистого; кому прикажет: спи, спит, кому прикажет: бодрствуй, не найдет сна; духов умерших вызывает и душе велит странствовати. Сказают, обидел Хлуда некий велможа, ударив плетью; рече к нъ Хлуд: «Поди с плетью к холопем своим и проси постегати за мя; который содеет, тому дай гривну». И не воспротивился велможа, и поступил по слову.

Осмотрел Хлуд княгиню и рече: «Сохранит живот, пакуль будет пити из озера Семи духов». И возили воду для княгини на конех, ходя три дни к озеру и три дни от озера. И однажды задержались, переходя реку, а запас воды исчерпался, и вот испила княгиня ключевой воды и тут же скончалась; и погребли с почестями, и в тот же день отпустил Мирослав своих хо-лопей и закупей, оставив одного отрока; терем уступил дружине, серебро раздал бедным, удивляясь, сколь много оказалось (их) на его земле.