Эдуард Скобелев – Мирослав – князь Дреговичский (страница 54)

Тяжко стояти, злой дух искушает: погоди, само обойдется; а ведь не обходится николи. Уклоняющийся тягот уклоняется жизни. И что сомнение? Краса сущего – в переведанье силою; сдюжити, перестояти, одолети ворога явного и тайного, превозмочи усталость и страх и добитись правого и желанного, како бы ни преобразилось, – радость земная, торжество достойного. От бозей почати и к богам придти, сохранив от челове-ца, – искупление за муку дней присно и во веки, въяв-ление Могожи и познание ее. Вразумлял ся, угасая в бессилии: что есть во днях, кроме радости? она суть и смысл всего сокровенный. Дерзати, доколе возможно, се радость, а большей нет. Радоватись, чтоб не печалити, – тут межа человецей. Але ведь и радость разнится в ду-шех. Изрекаем, а к Истине ближе, когда молчим.

Засыпали мя землицею и ужо засыпали, однако спасся, ибо не терял терпения и дух испустити не поспешал. Донесли Володимиру о мече Святославлем, и про-будися на миг в нъ совесть, взнегодовал на дотошных прислужецей. Вытащили мя, обмыли колодезьной водою, раны снадобьем смазали, одежду приискали, пити и ясти поднесли, сбирайся, говорят, к Володимиру. Аз же прошю показати моих чад, что (с ними) сотворили? И дали коня, и поехал с провожатыми к Вышгороду. На полдороге свернули в лесье, за лесьем остережье – вежа за частоколом, у ворот сторожа верхами, и главный средь них Ферлавь, варяжин, христившийся триждь: в Царь-граде, в Корсуни и в Кыеве. Не пропустил, заспорил с провожатыми, мне же недосуг ожидати – шасть в вороты; кто знает надумье судьбы в следующее мгновенье? Что отложишь, почти николи не сбудется. Мати моя, Могожь, заступница правых, ужасное отверзлось! Дыхом не дыхнуть – полон двор и конюшня страждущих – жены, и дети, и старики. Все домочадцы не отрекшихся, схвачены в Кыеве, вторую седмицю взаперти; окромя репы, ничего не дают, огнь возжечи велят, а воды – по ковшу на брата за долгий день, азыскал своих в околевающем сем улье, больно зрети несчастных. И вот вести: умре младшая дщерь Оленя; животик распучило, ручки-ножки задубели, синюха по лицу и горлышку – и конец. Сторожи-христы свирепы, пристанешь с нужею, прибьют; погребенье воспретили, забрали Оленю в мешок да и закопали в лесье, яко падаль; человечьему телу, божьей плоти мыслящей, каково во червех изводити ся? Се поругание, забвение красоты жизни, подлость и стыденье памяти. Дам волю гневу – паду под мечеми, едва поразив одного из нечестивых; они же того ожидают; и се скрип зубовный – мое дерзанье и ясная ненависть без предела – залог моей перемоги.

Вывел отца-старца, противных и чадушек, да разве возликуешь, коли округ страдания? Детки малые бегут следом, цепляются за порты, просют хлебушка – разрыв души голос голодного.

Сице возвернулись домови; ночь – и гонец от князя с двумя плетеными ларями при свече. В одном меч мой, платье велможное, шапка, подбитая соболем, са-пози мягкие, опоясье с серебряной застежей; в другом ларе – мясы копченые да хлебы, да вины заморские, да сласти корсуньские – виноград сушеный, орехи и прочее, чему нет названия на языке моей бедности. Заглаживает князь кривду, а мне обида еще пуще; грызут чады хлебушек-то, а у мя слезят очи: во родной земле гонимы и побиваемы – за что?

Заутре ко князю; поморили на подворье, впустили в ожидание. В светлице всё чернецы, немчура смугля-ная. Кликнули мя в Стольную палату. Вот и писцы сидят, а пусто. Вот и окны, набраны желтым корсуньским стеклом, отворены настежь, а дышать нечем. Прежде-то княжье седалище осенял серебряный Перун, отлитый и отверстанный Ступой, – с тяжкой мыслию старец, в одной руце – пук стрел, во другой – сноп жита, живые колосы. Ныне вместо кумира распятие – жертва, измученная истязанием, холодный мертвец, исход человеца в сем беззастенчивом мире. Экая нелепиця посеред злата и шемаханьских коврищ, и светильников из турьих рогов, оправленных в самоцветы: вот один пронзенный искатель правды, и всякий другой приимет неотвратимо подобную же казнь. Пугают Христом: се доля праведника серед поклоняющихся словем о праведности.

И вошел великий князь, смур и сутул, движенья не властеля, но заговорщца; постаршел, посивела брада, запали очи. Рече: «Что поклон? Не все ли равно от такой чести? Друг мне – возлюбивший Христа, иной недруг». Аз не удержал гнева: «Вчера был другом кланявшийся Перуну и Влесу. Справедливо ли мордачити за верность своим богам? Или не ты учил верности? Рубишь опоры стола своего, потакая иноземцу, у него же иное на уме, и мера иная; кто больше даст, тому и слу-жити горазд». Рече Володимир: «Остановити ли пущенную стрелу? Идеже много бозей, много голов, полагающих ся первыми. Великому же царству без единой воли не быти. Явися свет, а вы всё впотьмах. Противитесь в блуждении духа. Или не отец Еам любящий, или не Русьской земле слава моя и совесть?» И возразил: «Единая голова у ничтожного тела, и то оба безумны; како же приставити едину к великому телу? – не счесть нелепостей». И услыхал от великого князя: «Ежли б ни упрямство волхвы, разве затеял бы переворот? Не помнишь, как упрашивал их признати владыкою? Не токмо першим, и опошним не всхотели». Притворщик Володимир пуще скоморосей на игрищах, але на сей раз не притворил; побурел в лице, вспомнив о несговорчивости ильменьских владык; осмеяли после болгарьского похода: «Вси человецы под Небом, и князи. Владык же выбирают из познавших бозей в умении правити страсти». Урекали за блудодейство; не ведал ужо, чем смиркти ся; по всем землям выискивал диковинных жеребиц.

Аз попенял Володимиру за велмож от варязей и грек, застящих правду. Отрече: «Како обойдусь без них? Свои-то лукавят: попросишь помоги, нарядят полк, а чуть споткнешься, обступят тремя. Да и то причина: словень без соперников обыкла дремати; серед себя звезд не терпит; только соперничая, явит несравненную силу; со словенью ведь проще всего бранитись миром». Чюжие, лживые словы осели на устех; сице внушают находкики о своей пользе. Что волею влезет упрямецу в уши, клещеми из головы не вытащишь. Не оттого ли усомнилась в себе словень, что округ стола сгрудились варязи да греци и, перемигиваясь, наперебой подхваливают друг друга? Сговорясь грабителями, повсюду говорят о себе: мы и умнее, и сноровистей, и честнее, и справедливей; а что часто твердится, то ведь я крепко в душу садится.

Не каюсь, еже не сдержал ся: с негодованием отверг служити Володимиру, склонял мя ставити остереги по Ирпеню. Сказал ему напоследок из Вед: «Создавший дом в нем чужой». И сказал Володимир с небывалой кротостию: «Вси камени правящему божью волю, одинок до могилы, утешит лишь лживый».

Вспоминая горькое, уклонился повести; продолжи). Вот сходились ко князю Мирославу в Менесь оби-ясенные, и давал иным землю, иных селил во градех и брал в дружину, и было вызовом, нетерпимым для христов. Ненавидели окаянные и строили ковы. Володимир без надобей, быццам посла, держал при Мирославе Еси-фа, попа из Переяславля, полянина, искушена в христовом учении, мужа неистова и льстива, в очех мысли читающа, по руцем судьбу предсказующа; был соглядатай после епископом в Смилени. И вели просторные беседы, ища поколебати один другого; люди же следили, чья правда возобладает. Рече Мирослав к Есифу: «Христы глаголют: рожден человец для страдания, отчего?» Отрече: «Сия жизнь – ступень к загробной, ся призрачна, та подлинна. Посему нет (здесь) надежды от человеца, но лишь от бога; гибнет правый и виноватый, всех уложат, яко снопы, в свой час». Рече Мирослав: «Живем, егда живы, и живы, пока не истощили надежды на человеца, и бози не при чем, понеже вершат законы, а не поступки. И се колодезь надежды: никто не поступит со мною, како не было еще (поступлено) с человецем преждь, путь хоженый, радость и скорбь новы для меня, не новы для бывых на земле. И коли терзаюсь, чтобы возгласити о боли, тоже ведь было; приму судьбу достойно и с твердостию, хуже (мне) не будет, чем было (другим); стану утверждати ся наперекор всему, коли считаю правым, ибо тяжелее всего уйти, унеся совесть в молчании: нет ведь суда божьего кроме людьского».

Сказал Есиф: «О мудрости жизни охотно рассуждают несчастные, сытые счастием рекут о будничном, уловляемом в очевидном. И что искати слишком большой силы, коли следом приидет бессилие? Пустая веpa – начало человеца и пустая вера – исход его». Й паки возрази Мирослав: «Не создан мир ни нашими боземи, ни вашим богом, но из бозей соткан. Коли ire было (ему) почина, не будет и конца; коли не было смысла, не будет и бессмыслия, коли не было пстшпл, не будет и лжи».

Сказал Есиф: «Ваши бози – пустые знаки, не мс;к-но их уловити в буднях. Наш же един и во всякий час сущ в трех лицех: бог-отец, бог-сын, и бог-дух». Сказал Мирослав: «Украдено суждение; указуют Веды: бози – что зришь, о чем размышляешь и закон, по какому совершается. Веды же писаны до Христа».

Сказал Есиф: «Учение Христа было и до Христа, але не открыто для людей и не познано ими. Искали наградити хлебом, потребна же была истина. Вот, заспорили неколи богач и мудрец, кто больше даст голодным. Богач возгласил: «Аз накормлю». Мудрец оспорил: «Накормишь на день или на два, аз же дам истину, еже накормит во всякий день». Ваши бози, что богач, наш Христос, что мудрец». И посмеялся Мирослав. «Сю притчу слышал от дед своих. Але есть и другая еще: «Некий князь пожелал узнати, кто в племени наибольший искусник. Созвал для суда мудрейших. И пришел человец, и высек из каменя лик князя, подобный живому, и все изумились, говоря: «Искусник! Зрим одно и одно чувствуем». И пришел другой, и отлил из серебра некую вещь. Сказали: «Се ящерка». И еще сказали: «Се орел, расправивший крылы». И приговорили мудрецы: «Еще больший искусник: зрим одно, а чувствуем многое». Обиделся умелец, приходивший первым, и послал к судьям своего холопа; он же, влача горшок с горстью пыли, вопил: «Великая святыня! Великая святыня!» Сказали мудрецы: «Сей непревзойден, зрим многое, а чувствуем одно». И заключил Мирослав: «Егда чересчур внушают людеы, сомневаются в правоте; со временем переубедишь и тех, кто думает инакш, але правда останется, какою была, и увидят ее вдруг среди застолья лжецов».