Эдуард Скобелев – Мирослав – князь Дреговичский (страница 56)

Идя к Росстави, послал Володимир к новогородцем: «Помозите дружиной; коли не уймем холопей, и вас сметут». И дали два полка. Володимир задержал их в Ватичех, сам же пошел с войсками в Новгород [276]; и се унял высокоумье наивецей, обвинив в самоуправстве и посадив князем старшего сына Вышеслава от Оло-вы-варяжки, тогда как в Росстави посадил Ярослава от Рогнед, а Глеба и Бориса, от грекини Анны, в Сюж-дале и Муроме, поделив землю Ватичей и Мери.

В Новгороде Володимир стоял до холодов, ибо роптали новогородцы, не желая Вышеслава; стращал одних, одаривал других и примучивал третьих – сице угомонил; сбирался ужо в Полотсь и в Смилень ради хрищения, егда напали печенези; и не удержали (их) воеводы на Медведице, сиречь Русь-реке, ибо посели по ней запорожи. Печенези, разбив соузцев торков, разграбили и сожгли Уветич и подступили к Белгороду. Затворились белгороди, прося помоги от Кыева и Пере-яславля, они же не присылали, не имея свободного войска. И не перестояли бы осажденные, не подсоби князь Могута. Продвигаясь к Кыеву от Здвижена, столкнися Могута с печенежей ратью, але не уклонися сечи, ибо внушали христы по Русьскои земле: «Могута заодин с печенеземи, лютыми ворогами». И было у Могуты до 8 тысяч, у печенезей больш 12 тысяч, и разбил печенезей (Могута), прогнав в Поле277. Понесла весть о славной победе сама земля, и вскоре достигла (весть) Володимира, але не сыскалось радости в его сердце.

На дворе долгий ветр – зима будет снежная, долгая будет. Знаю: великий труд просит ежедневной лепты, и тяжко в недугех понуждати ся тружатись; вчера глядел в оконце – одевалось в зелень, ныне стюяса стеклянит белые лужи, и сил зимовати в заботех уже совсем мало. «Дни жизни тесны, – глаголааше волхв Яромил, – и человец – пружина в замке, согбен и натужен; ждет распрямитись и новой доли ждет, но не будет. Назначение открывать и закрывать – не ему входити в дверь, не ему любоватись убранством светлицы. Свершается жизнь сёння, яко вчера и позавчера, и леты назад; недостает ступеней к мечте, ибо там, идеже ищем, нету истины; но и подле не сыскати». Грустно, звучит вихрь над ветхою кровлей. В пустех надеюсь; дни бегущи и есть мои дни, а другие не принадлежат и новых не будет. От цепей тяжко, и вопим, корчась, але ведь без цепей еще тяжелее, и нет ничего. Добровольные возлюбили, понудные ненавидим; по-нуда – от слабости и бесчестия, а добрая воля – от совести и долга. Исполнити долг – се честь, но и тут причитаем о тяготах; отступая долга, попусту тратим дни; быша мнозие услады, идеже ныне? Пред лицем смерти не воспомянем об отлетевших радостех, – о долге станем скорбети и исказимся небывалою еще мукой; возможно избежати правды о мире, але о себе николи.

Иной скажет: вот честный, исполняющий заповеди, украшающий род свой, вот и бесчестный, ублюдок, позорящий имя отец своих; и первый бывает унижен п несчастлив, второй часто живет дольше и сытнее и ездит на богатом коне. Се правда; повторял и повторяю: разумно. Если бы непременно воздавала судьба за честь, всяк потянулся бы за наградой; честь же и совесть сама себе награда, и выше нет; какою б ни была судьба, честный и совестливый служат примером, дышут втрое шире, и время (их) течет медленнее, радости глубже, нужда в них для рода непреходяща и велика, хотя бы нечестивый был князем, а муж долга чистил его конюшни. Смеются над совестливыми, но се торжество глупых; истязают их, но се преобладание осознавших свое ничтожие; завистливы к ним узкие душою и мерзкие помыслами; по зависти отличишь тех и других.

Видя свершающееся, вспоминаю притчу, слышанную от переяславской руси. Поспорили злые и добрые духи. Злые сказали: «Человец плох, обуян гордыней, берется за непосильное, и потому вечны его блужде-яия». Добрые сказали: «Человец хорош. Творит же по силам, ежели берется за непосильное». И позвали двух князей в сокровищницу, искушая: «Тут мешки, есть волшебные, уемные, в них спрячешь и гору, есть и другие, простые, однако беда – те и другие дырявы, а залатати нечем». И взял первый князь волшебный мешок: «Накормлю народ, и еще останется, и прославят мя». Второй поднял простой мешок: «Мне много не унести, накормлю тех из народа, еже тружаются без удачи; успокою (тем) совесть». И набрали злата, сколько хотели, и понесли, и видят: не выдержали мешки, сыпется злато сквозь прорехи. Сказал несший в волшебном мешке: «Что останется, оделю нищих». Другой, сложив мешок вдвое, взял втрое менып, говоря: «Теперь вполне посильно бремя. Накормлю тех, кто кормит своею мудростью». И не донесли ни первый, ни второй, оба пришли с пустыми мешками. Вопрошает повестящий внемлющего: отчего напрасны труды обоих?

Иные, не уразумев смысла притчи, говорят: нет в ней простора сомнению. Аз же зрю серед велмож русь-ских несущих и непосильное, и всуе желанное, и себялюбивое, предвосхищая конец их. Известно ведь, глупые признают мудрость, покуда не обличает глупости; непонятное же глупо и для мудрецов.

Бози не спорят супротив ся. Уставленное свершается; чему быти, будет, чему не бывати, не случится. Слыхал проповедников, сулящих златые яблоки на ракитах, и удивлялся, еже внемлют речем их с охотою. Слыхал и споры: что лутше у яблони: побег юный? цвет весенний? плод сладкий? ствол усохший, пригодный на клюку старцу? И видел: не шутя затеяли споры, горят огнем глаза спорющих. Коли бози во всем, можно ли безо лжи указать: вот лутшее, вот важней-ше? Всё – само по себе, и хотя одно желанно более, чем другое, возьми, и прояснеет: от заблуждениа. Мающее надеждой не лутше того, что изводит скукою; чего хощу, не лутше того, что имею; але не во внешнем, во внутреннем. Куда ни взгляну, все одинако хорошо; сегодня обойдусь без сего, а завтра не смогу. Не прибавляти, – убавим, не убавляти, – прибавим без надоби. Но где же дерзость к переменам? В событиях время, а в созерцании – мгновенная вечность. Каков ни есть час судьбы, равно прекрасен; и в слезех не боюсь повторити; се воспринял муку и восстал супроть утеснптеля, и победил в потерях судьбы, але не проклял и часа страдания, понеже помог избавити мя. Влады-ко Ми фей учил: «Лечи здорового, толкуй мудрому. Всякий день чюдесен, и чюдесней не жди; у всякого своя забота и своя правда, но равно неповторимы в чюдесах». Постигнув словы, не отринешь суеты и не погрязнешь в ней; себя же не пощадишь.

Горечью наполнилось сердце, кровию сочится память, вжимает в земь обида, людье округ не замечает мя, и слабость шепчет унижению моему, аз же глаголю: прекрасен день мой! И вчерашний лутше не был, и завтрашний хуже не станет; аз же содею ся лутше наперекор всему, увижю дальше и больше, восчувствую вдохновенней и повторю необъятное: прекрасен день мой! Трудился бчелою, летел облацем, падал дождем и лежал туманом. И что горести, разве не от жизни? Кто за меня преодолеет? – у других свои.

Во дни надежды неомраченной, егда увязло войско Володимира в Булгари, кликнул Мирослав дружину; и гадал о походе; и выпало: «Что выиграешь, давно выиграно, что проиграешь, давно проиграно». Не сму-тися однако прорицанием и выступил в поход на Ве-лигу, Дрютьского князя. Велига же, давно ожидая расплаты, держал наготове дружину и сторожей по границе; едва Мирослав достиг Берёсны, вышел навстречь, послав за подмогою к Есиславу. Есислав же не пожелал ввязатись в спор, ненавидя Велигу за полюбы с Рог-нед, вершившиеся бессоромно, в очех людья; але не терпел по узкодушию и Володимира, отца, попрекая заглазно буйствами и расточительством. И послал Мирослав к Славуте, воеводе Есиславля, говоря: «Употреби ся, сыне, дабы не встрял Есислав». Рогнед же, сведав (о том) от осведомителей, послала к Славуте берёсту с коварными словеми: «Пора те в князи вместо

Цв» нет (от него) спокоя соседям, и нелюбим Кыевом. дде пошлет Есислав войско и скажет «ступай, але не ввязывайся», ты, напротив, смело вступай в битву; коли одолеешь Мирослава, клянусь Христом, сядешь в Менеси вместо отца, его же час пробил».

И вот Есислав известил Мирослава, еже не хощет бранитись и пошлет войско для отвода глаз, уступая докукам от Рогнед. И поверил Мирослав. Вскоре после того сошлись дружины Мирослава и Велиги; крепко стояли друтичи, однако одолел Мирослав, и бежал Ве-лига; войдя в Друтесь, Мирослав сжег церкву и прогнал попов, и людье приветило его освободителем и законным князем. Схватил Мирослав всех из рода Велиги, и малых и старых, и объявил заложниками. Дошел до Витьси, и легко взял Витьсь, и занял Усвяты. И передал Есиславу: «Вернул свое; хощеши владети моим, проси, и урядимся». И повернул с дружиною в Менесь, але внезапу заступил дорогу Славута, исполнив свое войско для сечи. И пошли дреговичи в обход, смеясь шутке Славуты, полотьцы же встретили стрелами; и вот пали мнозие мужи, обливаясь кровию; и умирали в стогнах: «От обмана погибель. Отмсти, князю!» Видя то, Мирослав оставил коня, снял шелом, бросил меч и пошел встречь полотьцам: «Лутше по-мрети, нежели терпети позор; час гибели моей наступил; что тебе, Русьская земля, если сын уже мечет стрелы в отца?» Закричал Куфин, воевода: «Вяжите князя, не ведает, еже творит от горя!» И бросился к Мирославу, заслоняя от ворогов, и тут же пал наземь, пронзен стрелами. Ударили дреговичи, не смутись потерею, и смяли в ярости полотьцев, рубя топорами и коля сулицами, и бежала, оробев, дружина Есиславля; Славуту полонили и нашли при нем берёсту от Рогнед.