Эдуард Скобелев – Мирослав – князь Дреговичский (страница 52)

Добрын, а с ним иные велможи из старой знати осудили поход. Оскорбясь, что не послушал (его) Володимир, но внял советам епископов, покинул Добрын Кыев, говоря сице: «Се аз оставляю блудилище с блудодеями. Словень пограбляет словень, перейдет обретение от обоих гречину». И болын не возвращался в стольный град до смерти. Иные скажут, встречался с Володимиром на думах, але то неправда, ибо не терпели уже друг друга; Добрын изгнал из Новгорода варязей, не обновив с ними ряда, и уже не звал служити; Улаф 264 и другие конюги поносили Добрына пред Володимиром, первостольник же, хотя и потачил варязем, не решися встревати открыто, ведая непримиримость Добрына, велмн почитаема людпем по Словени.

Два лета не слыхали о Могуте; гадали в Кыеве, уж не помре ли с голоду, и вот явися неждан вновь в Дерев-лянех, и содрогнулась земля под его силою – собрал до 15 тысяч воев, одних конных более тысячи. И рассеял воевод Святополка, пройдя без запинки чрез его ео-лость; был слух, быццам грядет от Хорватей и Влахов, идеже скрывался; другие говорили, от Болгарей. Се тайна неразгаданная, пытал мнозих (о том), але не до-внался. Подходя к Кыеву, разбил Могута полки Боря-Чгича, лутшего воеводы Володимира, мужа сноровиста и дерзка, но и сам изнемог в кровавой сече; едва передохнув, паки узрел пред собою великую силу: прислал Во-лодимир Борятичу свежие полки, а всего составилось войска до 33 тысяч.

Сговорися князь Могута с печенежским князем Улою, и подступи Ула к Василеву [265], обойдя полдневные остереги и крепости. И возмутися кыевское людье беспечием Володимира, и тогда вышел встречь печене-зям сам великий князь. Кто не разумен, владея силою? Кто не славен, коли в сопутье удача? Вот было у Володимира 12 тысяч войска, Ула же привел до 10 тысяч. И сразились у Волчьих Ярузей, и изменил Володимиру Ольсич, старший воевода, и побежал Володимир, уже не чая ускользнути полона; дваждь убивали под ним коня, и шел пеш с немнозими гридеми и отроками; послал Ольсич схватити Володимира, але по крайней случайности утеряли его следы. Явися в Кыев Володимир едва не бос, в смятении и страхе пред изменою, и впервые оставался в нужде без Добрына. Однако не прошла даром прежняя наука хитреца и лукавеца, стойкого в напастях и осторожного при удачах: опомнясь, замирился Володимир с Улою, перекупив невиданными дарами. Ольсич, не полагаясь более на печенезей, повел полки к Могуте; и се заупрямились хрищенцы, боясь мести; вышел спор и несогласие, и умре Ольсич позорною смертию от руки холопа, замыслившего искати чести у Володимира. Смирились полки и вернулись с повинной. Володимир же предал холопа, губителя Ольсича, прилюдной казни, сказав: «Велика честь по-служити первому князю, еще больше бесчестие измени-ти господину». И сложив в мешок, привязали к ногам убийцы обещанное серебро и сице бросили в Непр.

Великий – человец, иже терпит великие муки, не изменяя кличу Судьбы; остатние – чада Удачи. Изменил Судьбе Ольсич, бо зрел впереди славу, а не свершение; унизился ради славы, и был унижен смертию.

Едва умиротворились печенези, а Ольсича постигла неудача, Могута снял осаду Кыева, поворотил на Боря-тича, разбил его полки и, не взяв никого в полон, перевез ся чрез Реку – поспешил к Ватичам, идеже еолнилось супроть христов и Володимира. Але не нашел похвалы в ватичских велможах, – пребывали обочь событий, суетой питая свои надеи, бранитись не на живот, а на смерть остерегались; убеждал их Могута, они же искали, что легче, а не что справедливей, како вси, не заметные в мире, повторяя мудрость постороней: «Нет счастливее веребья в просе».

Много жил, много ходил и мнозим внимал, – блу-кают люди, вопя, еже хощут воли, – не воли алчут, но позлащенных цепей, выгоды и успокоения. Наставляют Веды: «Нельга обрести, не отдав, а душа николи не бывает довольна. Истина в человеце, егда вокруг (него), и вокруг, егда утвердися в нем; и там, и тут купно, але не там и не тут врозь». Скорблю о терниях знания; мало исполнитись могуществом Даждь-бога и неоскудным всесилием Могожи, мало постичь Творение во всем наполнении, ибо чем болып хотения, тем меньш ведают о себе, а чем болып ведают, тем больш хотения; вот беда – означен ли предел, кроме Смерти? Одни бози создали зримое и незримое, слышимое и неслышимое, другие, подобно кругам на воде, произвели рождение, третьи – вдохнули в живые души тоску о прекрасном и жажду совершенного, четвертые – перемешали истину и ложь, говоря: конец (всякой) истины да явится ложью, предел во лжи да станет началом истины; есть еще и пятые, и десятые, побуждающие в беспределье и самообольщение, а последних нет и по имени (до сих пор) не названы.

Мудрец, посмейся над мудростию своей. Узревшему свет истины мерзко нетерпение и плач себялюбия: не одни (мы) во вселенной и, равные солнцу, не равны улите. Не торопитесь к счастью, несчастие ваше впереди. Попрекаем себя: не ведаем, куда грести, куда пра-вити челн желаний, але ведь нету ему единого пути; и ведение то уже не есть бытие духа, але умирание его. Затвердили: наказаны, наказаны! А за что? За похоть легкого, за возалкание сладкого, за прославление блестящего, за унижение силой лутшего. Стали поклоня-тись одному Перуну – кто возопил о богоотступниках? Стали улащивати духов добрых и уклонятись злых, не разумея причин и сути доброго и злого, – кто оскорбился гнусностью? Стали терпеть двуязычие, кто остерег, еже погубляют правду, кто обличил двуязыкого? Пуще же всего бысть блудение духа от бессилия и невежества, – вера в вечность праведника и спасающую десницу Неба. Але не вспомогут радивому и не воскресят умершего для неомраченного бытия – всему непреложный вакон. Вот и вера в Христа, купленного у грек, – воплощение робости и лени, щадящей ся, а не истину. Тешит уши, да жжет язык. У бозей ведь свои заботы, в людь-ские не мешаются, опричь духов, во всякий час стерегущих и искушающих, от них сердце то тверже каменей, то мягче терёбицы; встают бози в помощь познавшим волю (их), а как войти в познание, – о том лишь словесы, яко горошины, круглые, куда наклонишь, туда покатятся. Единожь втолковывал о вере фрязем, и потешались: «Если бог не заступник, кто же?» И се утробное разумение; и птиця ждет своего, и червь; а, человецу не совестно и не глупо ли? Даны бози всему сущему, и образ им – сущее, иного нет. Чувствующий да восчувствует чувством бозей, зрящий да узрит зеницею их, мыслящий да прилепится к течению Мысли Извечной. Смешное хотенье – низводити божеское в кокотей, несущих яйца. Несуразица и глумление! И вот еще бесстыдство – ожидание рая. Нет ни рая, ни ада, кроме жизни протекающей, нет и уставов, кроме уставленных; дума о бессмертии противна жизни. Изречено: всяк волен жити во дне бегущем, грядущем или ушедшем, волен и во всех сразу, всяк волен удли-нити (свой день) или скоротити, и живет, сколь захочет, и что ему час разлуки? Отселе устав дерзающим: искати бессмертия в смертности своей, превозмогати преграды, согласуясь в Творением, еже завсёды справедливо и прекрасно. Оттого прекрасно подражание Творению. Бози вдадут и заберут назад, прекрасное же не уходит (от нас), повсюду оно, але не приметить незрячему.

Останусь собою, како сотворен, чтобы достало жизни. Не устрашусь утечением реки: дней (моих) довольно, если и завтра уже срок; живущий по заповедям не погибает от суеты, и всего у него в достатке, не просит дней лишних, а отпущенные не теряет, тружаясь, и но-щию сожигает свечу размышления. И оконченное не окончено у нёпутя, умелец же дело завершит, и не оконченное (у него) окончено; что дом, что поле, что скотье, что слово изреченное – во всем безмерное от Творения.

Мало ведающих, много несведущих; (им) просто сложное и сложно простое. Ильменьское Книжие уловляет: идет к правде и бегущий от нее, жива Истина, если и не названа; первый шаг к Истине равен последнему, понеже путь одинаково нескончаем, а заповедям нет конца, и одни противоречат в слове другим; сице что-либо зрят с разного расстояния: то великое, то малое, а какое – кто знает?

Что же остается? Жити, але ради чего? Ради славы? ради чести великие? ради богатства, власти, утех? чего ради? И вот: ради штодневной радости – творити живое из неживого, достигая совершенного. Але и это – дым от огня тающий и искры гаснущие, огнь – (само) творение, егда чаруем ся красотою сотворенного в неустанном добромыслии. Бесконечье – и миг. Чтущий словы се не разумеет, разумеющему же (они) излишни.

Взболит и всплачет душа, встретив ликующего обидчика. Повещу о времёнех, пронзивших сердце, и кровь истекает, не ослабевая. Промешкали сильные, поздно спохватились, и растаяла (их) сила, и отступили, и округ восторжествовали христы.

Сами сковали цепи и сами надели их.

В лето, егда Могута ушел от Кыева, не осаждая 266, съехались христы и освятили церкву Святой Богородицы, назвав соборной, и была о 25 верхах, по числу земель Словеньской земли, але под рукою Володимира стояло (всего) 19 земель [267]. И была церква велми роскошна, пол из гладких разноцветов, лики по стенам из смальты и злата, а на потулке краской-водяницей отображены жития святых и самого Володимира; не постыдились кривды и мерзкого тщеславия. И се Володи-мир, вознесен лицемереми и хитрыми пролаземи до об-лацей, позволил епископам брати с прихожан десятую долю от обилия их [268], а сборщиком поставил мздоимца и кознодея Анатаса, гонителя словеньского духа. Сице обирали людье ради насыщения христов; представлялись же печущимися. По освящении Десятинной церк-вы раздавали по площам хлебы и мясы, задобряя простодушных, але в ту ночь рокотал гневный Перун, и вспыхнула огнем церква, и едва потушили, а пристройки сгорели дотла. Рыскали мечники и сторожи по граду, аки серые влоки, искали поджигателей; и вот увидели люди в церкве Илии кумир Хорса, стоявший в аларе выше Христа; и вспомнили о правде отчич и дедич о защитниках веры, волхвах, и всплакали. И взнена-идели грек и варязей, беззаботно пирующих на чю-ом застолье, и гридей Володимира взненавидели, бес-естников сих, отчепродавцев, долбивших лбом пред олваном осмеивающего их бога. И говорили с радостию О Могуте; и се потекли изверившиеся ко князю подобно ручьям, еже устремляются к морю; он же воротися из Ватичей, не поладив с тамошними княземи, думавшими не о Влесе и Могожи, но о пирогах с грушами, о златой рыбице в грибах да о чюжих волооких женах. Паки встал Могута по Непру, так что ни купцы, ни перекупцы, ни вестники, ни повозники полюдья не могли пройти от Новгорода или от Кыева без великой охраны. И озлясь, умыслили (христы) новую беду на правоверей и на словеньские роды. Скликал Володимир подручников и указал им христити людье в родех и об-щинех поголовно; тех же, кто восстанет и возропщет, не желая Христа, хватати без промедления и казнити без суда. И узнялось неслыханное по Русьской земле, ибо всякий холоп искал преумножити указанное господином; вот, куда ни взглянуть, повсюду оглобли и усердные плети, и плач неповинных, и кровь честных; день ото дня множилось число господ, и каждый (из них) искал добыти себе холопей, а вольных преследовали. Завели болярцы дружины, и грабили без совести на себя и на князя, и на попа, и на великого князя, донага раздевая смерей; противящихся же постыдному, неправому и непосильному бремени бросали в узилища и убивали. И возопила благим матом Русьская земля от беззакония, вспомнили люди прежние времёны, егда не утесняли душу, лишь своя нужда велела тружатись, а не погрозы тунеядцей; и бежали в лесье или в иные земли, или, обессилев и обнищав, скитались по градем, селитись же могли только в СЕободех, вне стен, и бедствие сих изгоев поневоле вопияло.