Эдуард Скобелев – Мирослав – князь Дреговичский (страница 46)

Охотнее всего Словень кладет требы Роду, чрез него видят и слышат бози человеца; отверженного Родом не восприимет ни единый из бозей, ибо не поймет; се тайна велика и всеохватна: путь к богам пролегает от человеца к человецу, и путь (этот) Род. Род правит закон предков и обычай; Роду и образу его, Огню, жертвуют все, и волхвы, и князи; прежде после сечи, на тризне, сожигали ворогов, се быша дары Роду и Перуну, Нововведением же воспрещено; Роду от века первый кус хлеба и последний глоток воды, понеже уберегает от исчезновения в других языцех и сохраняет речь и предание; да почтит сын отца, и дваждь почтит внук деда, и то почтение Рода. И вот Рожаница – явь и сон, отец и мать воедино и таинство связи их в совокуплении духа и тела; дети Ее повсюду, идеже не разъять; да убиет охотник столько, сколько съест, и поймает рыбак столько же, и с поля возьмет (каждый), чтобы достало на пропитание, а больше грех; и детей родит всякий, сколько выпестует. Рожаницей пробуждается мужское и женское естество, не ради блудодейства и пустой забавы, но ради живородящего семени, а кто без семени, про-клят, и да искупит грех, взращая плоды чюжого семени. Избранное животье Рожаницы – лягушка, древо

Её береза; оттого муж и жена хвощутся в банех бере-зовыми пучками до изнеможения, – се обычай в честь Рожаницы; кто залежит жену в бане, того отвращает-ся; всякое отвращение Рожаницы чревато недугом.

Се бог, внушающий страх, ибо принимает облик ядовитой змеи, – Симаргл; его надел провидение и память; в таинства посвящены немнозие, и (даже) не все волхвы и провидцы. Знаки жизни и смерти, тернии по-знания – се суть Симаргл, и приметы, и знамения, ибо знает (обо всем) прежде, нежели свершилось; сим божеством не клянутся; словень убеждена, силу Симарг-ла заменяет сила Влеса, и чаще молится Влесу. Щур же, домовой, в очаге пребывает, доидеже дом цел и счаст- лив, пред несчастием покидает; очаг горящий радость Щура, угасший – печаль; единственный из бозей, жй-вый серед человецей и защищающий (их) от духов зла; явися на свет вопреки воле своего отца Влеса и им наказан: Щур слеп и бестелесен, аце могучей бури. К кому (Щур) благоволит, тот всхощет посильного, кого ищет погубити, обратит в бремя для людей и обузу для рода, понудив возалкати непосильного; Щур от сглаза и хворобы; обереги, не освященные Щуром, лишены чар; преждь, возводя истобку, умилостивляли Щура: на сырой очаг стлали поленье и сучья и покрывали шкурою влока; на сем ложе спала ночь непорочная из дщерей семьи, а у кого не было, старшая жена спала три ночи подряд, и муж не смел коснутись (ее); который внидет, бывает поражен неисцелимым недугом. Ныне обычай впозабытех, хотя и не запрещался; кто помнит и поступает подобно предкам, (того) высмеивают, ведь высокоумье в человецех сильнее ума. И другой древлий обычай забыт, хотя много в нем любви и чести: уходя от земли рождения в другие земли, возьмут каменье от очага и вложат его (затем) в новый очаг; каменье называют пращур; сице зовут ныне и дальних предков.

За двумя зайцами припустились Володимир с Доб-рыном, творя Новый Обряд, диво ли, не ухватили ни единого? Во что прицелился, в то промахнулся: уклонилась волхва пособляти великостольным заботам, не стала столпом и кормилом державы, согнулась раньше, нежели оперлись (о нее). Роды можно единити и разделяти мечем, а бозей и вселюбовию нельзя. И вот иные, холопствуя, приняли Нововведение, иные не пожелали, третьи приняли одно и не приняли другое; сице Мирослав: «И преждь не ведали своей мудрости, теперь за несуразностями и вовсе не разглядети [239]. Раздали наделы богам, а царство (единое) потеряли». Негодовал, еже волхве заказали орати, сеяти и про-мышляти ремеслами, вменив учити (людье) неустанно обычаю, законам и благочинию, запамятовав: поуча-ти – не учити, повторяти мудрые словы – не взращать мудрецов. И се вопрошали сведущие от волхвы: како Влес мог быти прежде Рода? страдания человеца от человеца или от бозей? идеже матерь Перуна? – если Могожь, нелепо; многолик ли Щур, один и тот же в домех или разный? Множилось суесловие, и терялись в нем крупицы истины; идеже густое глаголенье, тоща мысль.

До Нововведения волхвы учили: сущее, бессущее и внесущее есть Могожь и сотворено Могожью из частей Земли, частей Воды и частей Огня, какие свет или чувство. И вот добавили еще две части: Волю, завершающую образ, и отнесли ко Влесу; и Времёны, дарующие судьбу; но не времёны грядущие или прошлые, а протекающие сразу в обе стороны и будто бы исходящие от Сва-рога [240]: от одного уходят и к другому приходят, и то, от чего уходят, есть то, к чему придут, то же, к чему приходят, будет тем, от чего ушли; для человеца ведь времёны идут вперед, если (считать) от рождения, и назад, если от смерти. В изощрении ума – смысл, а для веры – пагуба: просто ли истолковати творение без образа или судьбу без времени? И коли в человеце время течет и вперед и назад, то не от Сварога, но скорее от Могожи, ибо суть сущего. Верющий в одно богатство нищ, поклоняющийся (одной) радости пребывает в печали, домогающийся множества друзей одинок, алчущий перемены наслаждений горек и иссушен сердцем. Падати ниц пред избранным богом, высокомерно избегая Сонма, – бескрайняя слепота ума и скудость души, отрицание божественного, не о том ли замечено в первой же строке Вед? Един Мировой Обычай и Закон, сущи вечно и бози творят по Обычаю, никем не созданы и не рождены, како рождает женщина, но неразъемны от мира, яко живое тело от живого огня. И ложь велика – глаголенье, будто помогают или не помогают людью, сице толкуют неразумные и несведущие из волхвы, и повторяет невежественное простолюдье. Угоден богам не поклоняющийся ревнитель выгоды, но постигший душу вещи, еже есть Могожь; помощь и милость бозей – в уразумении и блюдении их воли, одной для всех и разной для каждого, в приобщении к Заповедям рода, иже от Неба; заблуждение – думати, что бози дают несущим дань; невежды и близоручцы уповают, но более всего христы; блуд христов умышлен, оттого мерзок вдвойне.

Сотворенное новым уже старое, а духи сообитающие проникают и перекрещиваются [241]; что заклинания без тайны духов? – пустые словесы. Тайны же просты и величественны, доступны всякому, во вразумении мудрости или в зрении чувства. Истина в слове дана немногим, ибо велик труд держати разум в разумности; правда же открыта совести. Отношения бозей подобны отношениям вещей – уследишь в столкновении и споре; вне же неуследимы; люди зависят от вещей и сами суть вещи; вещи же – въявление Могожи. Двя начала повсюду: рождение и смерть, тепло и холод, добро и зло; на перекрестье начал рдеет плод и обретает суть и зримые черты всякая вещь, и бози – на стыке бытия и небытия, веры и безверия, како Огнь на стыке древа и воздуха. Недаром Вил – великий дух Могожи; всякое развилье и перекрестье священно и свято; скрести мысли – извлечешь истину; скрести тела – исполнишь зачатие; скрести дороги – внидешь в познание; скрести дерзания, повитые истинно сокровенной мечтою, – обретешь счастие судьбы, еже не совпадет непременно со счастием жизни. Древо поднимается, развиляя ветви, сице мысль, сице слава, сице творение, сице память.

Не одинок в страданиях о земле словеньской, не счесть мужей достойнейших, более стойких в неприятии порока и противлении насилию. Поклонюсь низко волхвам Бояню и Осколу-слепцу, и князю Веремью, раздавшу обилие свое воям Могуты и погибшу в неравной сече, их пример одушевляет. Тайны, иже откроем, ничто в сравнении с тайнами, иже не мы открыли. Не обольщаю ся силою ведения, але не упускаю (случая) просветитись. Однако что почерпнешь душою во дни, не принадлежащие нам, разве разочарование?

В прежние леты ходил по святищам Русьской земли, жертвуя скотьем и серебром, вопрошал прорицателей, платя по дирхему, ныне же полишел, другое знобит мичуру, в святищех неуют, и все незнакомо. Се Медвежий Брод у Толокны, – прежде был жертвенник из простых каменей, частокол полукружьем с обережны-ми черепами, обочь плетеная истобка волхва и послуха. И се настала порча вере – хоромы о четырех резных столбех, волхвов трое и еще прорицатель, ради малой жертвы и возжигати взленятся; жен водят своей дорогой, мужей своей, а не единой, яко встаринех. Частокол упразднили; пожертвуешь овцю, и негде освя-тити, забирают служки; обереги продают во множестве, меняй, сколь хощеши, але окромя медвежих зубей да турьего рога что взьмешь? Выделка же не та, прежде тружались послухи, – стали нанимати холопей, и те плодят по образцу, без благочиния.

Кто же зрит дальше хотей своих? Молвил лишь словце, а уж летит с плеч голова, незерно шагнул, а уж погубленье целому роду. Зачем было звати перессорившихся волхвов в первые думцы, како до Рорика, в веки Трияна? зачем было давати им долю от полюдья, дабы не тружались от зари до зари ради пропитания? зачем было предпочитать богатство праведности? зачем было рубити по земле новые святища, разрушая прежние? зачем ставити кумиры златые и серебряные с человечьим ликом, говоря (при этом) облыжное: «Поклонялись пустоте, не зрели свой образ»? Растрепали волхву: мнозие отреклись от кумиров в образех, смешно ведь молитись куклам; и стали утесняти своедумцев, яко злыдарей, и взникли распри и обиды, и не в помощь, в тягость и обузу обернулась волхва Володимиру 242; открыто грозилась стянути со стола, разве не так?