Эдуард Скобелев – Мирослав – князь Дреговичский (страница 45)
Долги, тянулись дни безвременья; никто не ведал смысла вершившихся событий, пророки пророчествовали всуе, гадатели говорили о нескончаемой тьме, а бо-зи молчали, и веры не было никому, и утомилось людье ожидать и искати. Мудрость (только) у мертвых, разве живому остатись живу, восприняв (ее)? Страшна и тя-* жела Истина, долу гнет, в землю по пояс вгоняет. Че-ловец не постигает воли бозей, потому и ближнего не разумеет и себя не знает; душа болит, куда ни обернись – нищета и голь; плачют, да не о том, смеются, але не по тому поводу; процветают сорняки: горчак, пустыльник, напрасница, горюн, погремок, топтун, а злаки питающие усыхают.
Безмерная красота, поразившая душу, обращается в недуг (души), коли не вчеловечена. Подобно же безмерная боль, коли не выказана; всех тяжелее смолчавшему и не уронившему слезы. Тако ведь и мудрость, – бессмысленна в одиноком. В единую душу не заперти ни Красоту, ни Мудрость, ни Страдание; се божьи дары, и погубляют, аще бесследно погубляются в человеце; и не служат надежде; от Красоты ведь Страдание, от Страдания Мудрость, от Мудрости Красота; переливается радуга – тайна велика. И се першая заповедь: без отчаяния приняти любые напасти; в человеце надежда, а коли без надежды, пустынно и зря.
И грянуло – потряс Перун человецей, ибо не осталось в них веры, изгоняющей сомнение. Почалось видением Буслу в осень, егда тяжко захворел. Пришед к нъ, Мирослав нашел (его) в отрешенности и нелепой заботе. Босонож и беспоясен, в долгой рубахе, отворив слу-хонце, пучился в беспроглядный, запустелый простор, – постарел славный муж, исчез в прежних летех; слабое и жалобное творит время из могучего духа. Рече, не признав князя: «Быццам вопит… Карачун ходит, карачун бродит, дымит головешками погребальных кострищ». И услыхал Мирослав тонкое жужжание, вроде шмель запутался в горохе или повилике, – позудит, позудит и отпустит. Вот оно – тенёты и муха-назойни-ца, а над нею мизгирь; туда-сюда егозит, пырская слю-нищем, опутывает! Рече Бусл в страхе, утираючи пот: «Ссосет мозги, и никто не приидет на помощь».
Не к добру примета – зрети, како сытится паучи-на. И впрямь: постучал следом гонец из Кыева, потребовал Мирослава и огласил указ: посажен в Турьской земле и в Деревлянех по Уборть подручным князем Святополк, сын Володимиров, а посадники (его) Ингвар и Ольрич. Растерялся Мирослав, не ожидал сей злодейской подгады: еще митрополит Михаил упрашивал Во-лодимира раздати земли меж сыновеми, дабы потеснили прежнюю знать, Добрын же воспрепятствовал, опасаясь мятежа и раскола; вот его словы: «Близким ссо-ритись. проще, нежели далеким, землю же русьскую должно крепити единой волей».
Добрыню, Добрыню, сеял, добро взрыхляя, але на неуродицу, тоща почва для справедливости. Безмерно возобладали христы, внуздав коня, еже потерял доброго седока.
И се нагрянул в Турье Святополк с дружиною [235], с попами и епископами из грек, со старшей чадью из ва-рязей и полян; встал в тереме Мирослава и сразу почал зиждити новые хоромы и церкву. И послал Мирослав к великому князю грамоту, наполнив упреками и требуя отменити без промедления указ, отнимавший землю у законного володетеля. И был ответ: «Аз есмь великий князь в Русьской земле законом и обычаем ее, да не совершится (ничто) без моей воли. Ты же, названный князем, остался без дружины, две трети Дреговичей ныне супроть тя, како же было допустити новое унижение (твое), если бы Ольсич пошел (на тебя) с Ве-лигою? И если хотят христити ся в Турье, дело не мое, но господне; ты же, противник веры, упорствуешь в заблуждении, тогда как сын твой Славута наследует царство божие и мою любовь».
Вынести ли боль, еже больше души? Ободрял Мирослава владыко Череда: «Твой срок настал, крепись и ты, уповая. Наша ведь еще сила, а не христов: вот и Деревляны вновь поднялись, и Ватичи, и Кривичи; Переяславская Русь клокочет, в Изборье восстал внук Хелмора». И в гневе отрядил Мирослав другого гонца в Кыев: «До тебя пеклась Словень о своей силе и дорожила обычаем, забытым ныне тобою; отцом величаешь ся понапрасну, доколе не признан в детех; в Дрегови-чех же ни ты, ни пращуры твои не княжили и даней победных не имали. Аз есмь князь Дреговичей волею племени, и (твоего) указа не приемлю».
Воротися гонец без ответа, с новою вестью: послан подручником в Полотсь Есислав, сын Рогнед 236, а посадниками при нем Славута и Видгар.
И позвал Мирослав старейшин от верных родей и волхву, и съехались в Менесь от беличан и сутиней,;от вентов и кревов, от невров и даничей, от волоков, ду-леЕцев и полешей [237]. Рече к ним: «Подступают христы, дабы отняти обычай и веру». И закричали в ярости: «Убьем Володимира, от него напасти. Убьем, и каждый будет изнове сам по себе». Мирослав рече: «Ужли (так) слепы, что желаете погибели себе и Русьской земле?» И обвинив ся, обвинил волхвов: «И ваша вина за свершившееся, ибо слово бозей не стало словом души в людех, не напитало их сердце. Не христы развратили (нас), но мы, развратясь и разуверясь, призвали христов. И се вопрошаю ныне: «Како быти человецу, дабы пребывати (вечно) на земле с неомраченной совестию?»
И не ведали, что ответить.
Глава питал
МОЛЕНИЕ СОВЕСТИ
Горька туга ум полонила: ужли не возможно инакш? Се аз живу и лутше жить не умею, вижю несовершенства свои и лицемерь, але беспомощен поправити. Рекох и паки реку: скован человец цепью души; все цепи разорвет, а цепь души не осилит. Постигнути ли истину, коли на цепи? Прежде думал: нет постижения, кроме нескончаемых дорог заблуждения и прозрений, плача и смеха, гнева и радости, усталости и женохотения, трудов и подарков случая. И вот: яко орех во скорлупце, и мы в кожуре гордыни и чюжего проклятия. Не оставлены боземи, но одиноки; не смеем осмыслити их начертания, разрываемы на тысячи сторон: и то бедность, и то суета; кто же обнимет (всё) разом? И смиритись хотел бы, и не миритись хотел бы, и простити, и не прощати, быти на виду пред всеми и незаметну, и голодну, и сыту, – мнится, заутре сподоблюсь постигнути (истину), а заутре, что и вчера, что и чрез лето, и – до скончания дней, алчущий и неуспокоенный, смятенный и страждущий. Нет (мне) счастия, ибо не ведаю, что есть оно.
Взойдет необходимое Слово над курганом ракитою, – тамо погребен ушедший от боли, но кто прочтет в ветвех?
Страшны времёны, егда на дорогах пресмыки да хлюзды. Что же дерзнувшему воспарити? – в пустоте полет, и нет обочь ликующих и благословящих, но только насмехающиеся; нету подлым радости большей, нежели топтати честного, а ничтожным великого. Але еще страшнее времёны, иже уходят быстрее, чем идут. Скорбь нескончаемая мнозих – и бессилие одного, и тьма во душех неутоленных. И что наставляемые, ежели (сами) наставники ползают, а того не замечают, гордясь ростом. Обида неутешима – все отдати человецу и вдруг узрети: далек он и ничтожен. Но позволяют бо-зп – для чего?
Внимал премудрым; и то говорили, и другоэ; и были правы порозь и первые, и вторые, и десятые, вместе же выходила ложь и прежняя пустота, и жажда оставалась. Слушал всех и шел сам, и было правдой (моей); прозрел и ослеп, возвысился и упал, восславил и проклял, роздал – и не обрел взамен; счастлив, что прошел в муках, ища. И только одна боль, и неразделима: меркнет уж свет, але все не приходит на свиданье мечта. И се превозмогаю: долг выше жизни и выше слабости. Упорство мое однако – для чего? Нет ему объяснения среди желающих объяснити. Повещю о днях и заботах князя Мирослава. Ему правда (моя), и безутай-на, але не с ним и не со мною (она). Легко пеняти волхвам, но что же несущие веру? Се словы Мирослава: «Согласились на кумиров и идолов, одели во злато, поделили бозей и утеряли вершину духа, еже бе светочь. Нёколи поклонялись, не требуя, ныне ж требуем, не поклоняясь».
Кто скажет, како прежнее оборотилось в нынешнее? Кто разъяснит, како случися? – стали внимати не слову, но шелепуге, не разуму, но страху. Повинна ли (в том) Могожь, праматерь словеньских бозей? Ведь все, что выходит из прошлого, (что) рождается и умирает, цветет и вянет, начинается и приходит к концу, есть Могожь; лика нет у нее, и измерения нет ей – бездонны ложесна мира. Могожь – все сущее и воплощенье его: и река, и поле, и мысль, и тайна соития тварей; никто (ничего) не свершает от себя, но отдает свершенное Могожью, и блажен, отдавпшй сполна. Древлее предание гласит, от Могожи три сына: Даждь-бог, Влес и Род, отец их Дый [238], а болып бозей нет, только духи, их дети, и бесконечны числом; одни добрые, другие злые. Володимир, единя племёны, велел поклонятись и чюжим бозем, не обычным по Словени, и богам славнейших из родей, и се суть заглавные: Сварог, Стрибог, Симаргл, Хоре, Перун, Триян, Вил, Лель, Щур, Лешь; им воздвигли кумиры в стольном Кыеве; але поклонялись по-прежнему, всякий род своим богам, ниже богам Сло-веньской земли. Нововведение потрясло обычай, людье не ведало о бозех, каким повелели жрети владыки. Заклания едва ли не воспретили, позволив приносити телец и овнов из древа и глины, и было глумлением. Тако не стало прежнего порядка в жертвовании; але еще прежде в душе: жертва ведь не ради милости бозей, но ради милости приносящего жертву; отдав последнее богам, отдашь и человецу, еже обочь; утаив от бозей, утаишь и от людья. Не стало порядка и в поучениях волхвы, ибо Нововведение всперечило Ильменьским Ведам. Оттого ведь просил Володимир владык прояснити Учение; и сбирали предания в родех и откровения мудрейших, дабы испечи един хлеб на огне от разных очагов. И вот испекли, але сами пекари не всхотели ясти свои хлебы и отреклись; и воспротивилась белая волхва но-воглупству, и ввели насилием; поставили позорно одних бозей над другими, чего не было преждь; и сохранили иные предания, а иные объявили ложными, умножив (тем) непонятное. Учили: от Могожи Дый, Даждь-бог и Влес, а отец их Сварог; от Дыя Хоре и Стрибог, от Даждь-бога Перун и Лель, от Влеса Род и Рожаница, Симаргл и Щур. И вот толкование: зримое небо и звезды, удерживающие его, – Дый; солнце, напояющее теплом, родник земного действа – Даждь-бог, движет свет и мрак, тепло и холод, воды и соки, мысль и безмыслие; Влес же – душа сущего и начертания его: травам – расти, стадам – пастись, человецу – ясти от стад и пити от рек, блюсти обычай и познавати волю бозей; купец и скоморох торопятся жрети прежде Вле-су, и пахарь, и судия, и ростовщик, и всякий ремесл, и мудрец; книжные словесы – тоже Влес; он страж обилию в племёнех и умельству в людех. Мировой Огнь, питающий Могожь, и Тьма проникающая – Сварог; поставлен варязьми при Олге выше Могожи, але не признан в родех; всяк Огнь бушующий – дыхание Сва-рога, и всякая тьма – тень от него. Но не во чреве ли Могожи рожденные дети ее и отец их? О Перуне изречено: дарующий справедливость, покровитель ищущему, карающий ворога, страж чести. Стрибог – вспомощник Перуна; без него не мечутся огненные стрелы, не гремят громы, не лиют дожди и не злобятся метели; ему подвластны пороки и страсти; поставлен Судиею, чего руках судьбы скитальцев, и се причина, отчего любим русью. Хоре же есть Судьба, скованный Огнь, ему над-лежат души отошедших света; иные еще скажут, что Хоре подобен Иокё берендеев и торков, але (то) заблуждение; Иока – смерть и отнимает души, Хоре уберегает; Иока следит, чтобы человец боялся смерти и торопился, Хоре внушает не убоятись смерти и искати совершенства, подражая великим предкам и не ропща на тяготы доли; в Наявье кладут требы Хорсу; в Дрего-вичех сущи два святища Хорсу: в Турье и в Святиче. Воды, иже текут или стоят, ветр холодный и теплый, в наказание и в надежду, – се Стрибожий надел, завеси неба, облаци, – его же забота; поклонится ему грамот-ник и волхв из почитающих Нововведение; смер-оратай, бортник, охотник и скотий пастух поклонятся полевикам, лешим, русалкам и водяным, пия из криницы, я злых духов отгонят молитвой, обращенной к Могожи либо к Перуну. Весна и Пробуди, любовые чары – се древлий Лель, образ его – цветущее древо, птиця (его) бусл-клекотун; Перуна – орел, а Стрибога – ластка; сии птицы священны по Словеньской земле.