Эдуард Скобелев – Мирослав – князь Дреговичский (страница 38)

Задумав сгубити человеца, изматывают злые духи прежде душу его. Придоша гонцы от Володимира: «Кличет первостольный. Седлай скоро и скачи борзо». И взял Мирослав в догад, что донесли в Кыев соглядатаи о посольстве Хелмора, и се всполошило. Але не стал перечити и чинитись. Едва съехал со двора, нагнал его челядин купецкого старшины, неколи опозоренного Ольсичевым племянником, и рече: «Господин мой на смертном одре, истомлен хворобой, неведомой прежде по Словени, обратилось тело его в сплошную язву; никто не хощет навестити, боясь смрада и тлена, все отвращают лице, и чада, и жены; покинули ходившие прежде в друзиях. Ступай к нъ, поведает тайну». Поворотил коня Мирослав и заехал к старшине; и был (тот) уже при последнем дыхании. Рече в тяжкости угасания: «Тебе есень, мне огнь да плесень. Обвороти-ли тя, князю, не повинен Боголеп, сын твой, вероломством и хитростию заманил его в сети Ольсич, прознав о порочной любви к Лагоде. Казня совесть, склоняли к винопитию, брали же подарки и отнимали коней от его имени; к жене Быковой приволокли, оглушив зельем, и сына Быкова не убивал Боголеп; егда насилили над простолюдьем, Боголеп унимал зачинщиков, они же расходились еще пуще, ища ославити (тебя) в людь-ской молве. Велик заговор, и Ольсич, и Буен Бык, и Ве-лига – кропоткие души, недруги, продают тя на всех торгах». Сказал Друсь, воевода, провожавший князя: «Поправити зло не можешь и сына не вернешь, остави-ти же правду в обиде грешно. Вели схватить заговорщ-цей, явлю вину их пред всеми и вырву ядовитое жало». Отрече Мирослав в печали: «Аз есмь убийца, кто еще? Обо мне ли думати? Доказати же вину коварных погубителей моих – непростая задача, жди, пока возвер-иусь». Рече Друсь внове: «Схвачю злочинцев». И воспретил князь, и паки было роковой промашкой. Содеяв одну, трудно упредити новые.

Пошел Мирослав к Кыев, а при нем немнозие гриди и отроки, и брат Видбор, и Чстень, болгарин, поклонявшийся древлим богам своего рода, и Дыю, и Могожи. И се близ перевоза открылся взорам Кыев, чюдесея град на холмех; полыхает (в нем) пожар, и дымится до облацей, и багрово в водах Непра, и било гудит тревогою. Рече путник, шедший на колах: «Пылает в на-родех, горит в домех. Схватил Володимир волхвов, еже придоша умиритись и спасти веру; ин молвит, христов пожигают, друг сачит – правоверем мстят за долготерпение их. Яга в Словеньском краю, отступники указали дорогу».

И подъехали к Речным вратем, еже ныне зовутся Гостиными; сторожи на конех и пеши, прохожан расспрашивают, под рубахи лезут, порты ощупывают, иных пропускают, других волокут на дознание; толпа шумит, кони ржут, колы скрипят, жены на колах пла-чют. Дорога перед рвом – колдобины, грязная жижа, коню едва не до брюха; быша в те поры Речные враты бревяны, але мостки надо рвом подымались не на пеньковых веревьех, яко в Турье, а на железных цепех, по-добное в Святицких вратех и Печенежих. И почали сторожи разгоняти людье кнутами, мостки же приподняли. Рече Мирослав: «Се примета, братия: творимое у ворот града творимо и во граде. Небывалое прежде вижю: непорядок и бестолковица, и глумление над лю-динеми». И послал отрока объявити о приходе. И долго ждали; и вот опустились мостки, и явися болярец в красной шапце и шемаханьском накиде, медяный христ на шее, грязен и нечесан, кокоший пух во браде и голос сипл; мечем опоясан, а рукоять у пупа. Рече к Мирославу: «Те оружие дозволяю, але у твоих отберу: повеленье Володимира; разбой во граде». Отвещал Мирослав: «Почто отбирати, ежели разбой? Безоружны не въедем, бо противно званию и обычаю». И отъехали от ворот, и встали на взгорье. Окинул Мирослав взором простор и рече в грусти: «Тут стояла Триянова роща, тысяча лет дубраве, аз славил в ней бозей, при-шед впервые в Кыев; ныне пни догнивают». И покло-нися пням. Чстень же указал на отрасль у пней: «Погибли, но возродятся. Если б не теряли, не обретали. Кто не страждет, тому ничто не дорого; кто не достигает богатстза, не может восславити нищету; совершенное от несовершенства; познаем чрез невежество». И сподобились словы Мирославу, ибо думал о сыне. Рече: «Все же многое творится непонятно, и не отступают сомнения». Чстень рече: «Мужу, кый все разумеет, нечего (делать) на свете».

Промедление – се зрак зряшных. Заполдень пришли от Володимира; мужи чинные, на борзых конех с дорогой сбруей; пропустили Мирослава и свиту в вороты, и людье смотрело со Есех сторон, але без любо-пытья. И пустися дождь, унимая дальний пожар. Радости же не было ни в конных, ни в пеших, иже попадались по мосткам; свои заботы у Кыева; се селищане, голыть, недоеды, изгои, толпясь пугливо на Рядной площе, дожидались найма; се холопе с рогожными ку-леми на головех, зазывали на постоялые дворы, обещая овес конем и мясы постояльцем. Все примечал Мирослав, быццам хотел провидети, что ожидает у Володимира. Миновали тесный посад, низкие клети, с коня рукою достати стреху, узкие оконницы, глухие вороты; проехали Болярский Конец, двухъярусные хоромы за огорожеми, и расступилась улица – за осенним садом свинцовые кровли великокняжьей усадьбы – терема с узорным стеклом и петухами на спицах. И вздрогнул Мирослав, и придержал коня: се под дождем на холме, за площей, насупроть дворца, будто толока, – множество людья. Спросил провожатых: «Идеже святище Перуна?» Отвещали: «Нет больше; на том месте ставят храм святого Василия». Рече Чстень: «Уж не Володимир ли свят? [209] Вчера в татех, ныне в святех. Высоко поднялась христова церква, але не простоит долго на чюжих подпорах». И осекли мужи Володимировы: «Злоречивым коротят языки. Не боишься, старче?» Отрече Чстень: «Страх велик – пред всеми имети страх. Никто не прожил время страха своего».

Пытлив и недоверлив, Володимир встретил прибаутками: «В дождь и в стюжу гость нужен, в день погожий – упаси боже». Рече Мирослав: «Чюждой стала столица». Отрече: «Мнозие винят мя, а ведь хочю добра, верша по знанию своему». Вот то-то же; и спросил Мирослав о волхвах. Признал Володимир, что брошены б темницу, прибавив: «Требовали невозможного и грозили. И без того штодень поджоги и убиения. Волхвы почали уже войну и думают, супроть мя – супроть Русьской земли; неправая их брань». Рече Мирослав: «.Доволен ты собою, и се худо. Преждь друзей искал, а ныне сытишь ся холопеми».

Встал Мирослав со свитою на княжьем дворе, в приставном теремце; прислуживал Сивер, старший конюший, знакомец по дружине Святослава. Хотя и хри-щен, блюл отай свою веру. Открылся (ему) Мирослав, он же уберегал от соглядатаев.

Созвал Володимир подручных князей и позерил им, еже сбирается на хорватей, замысливших отречись от соузья и передатись лехам. Каждому вменялось сказа-ти, сколько приведет дружины и ополченья и сколько даст серебра, коней и припасов. И открыл Сивер Мирославу, не в лехах причина, – в нежелании хорватей принять христову веру: убили посланного епископа и прогнали посадника, вотщивша ся поставити церкву; опасался Володимир, еже в досаду (ему) приимут хри-щение и опеку от Рима [210]. И еще открыл Сивэр, выспрашивая, кто сколько даст, Володимир выведывает силу и замыслия подручников; донесли (ему), еже лу-кавецы и прижимы утаивают наполовину и войско, и серебро; Кыеву же невмочь и границы стеречи, и державу дёржати, и земли христити; претяжкая обуза, але решено промеж Володимиром и Добрыном, главным подсказчиком, и нетерпеливыми епископами, с кого почнут и на ком окончат; готовы уже идти на Тмутаракань, смущающу Русь и всю Русьскую землю вольницей; в Тмутаракань ведь побежали тысячи мужей из Кыева и иных градей, спасаясь от хрищенья, не в Запорожь, еже открыта набегам степняков.

Исполнися надеждою Мирослав, але росла и тревога; видел: противятся повсюду христам розно, хотя и с успехом, како в Тмутаракани и Новгороде, о чем скрывал Володимир. Христил об симу Добрын-посад-ник мнозих из нарочитых мужей Новгорода; понеже дружина не пожелала приняти Христа, прогнал дружин со службы, наняв взамен варязен, однако лишь усилил вражду. Летом, приведя митрополита Михаила и трех епископов, почал свергати кумиры и рушити святища, вознамерившись христити поголовно, людье же, поощряемо волхвою, возмутися и переби приспешников Добрына, ревнителей-христов и варязей; обиженные нарочитые мужи и дружины, и людье новогородское составили необоримую силу, и покидали Христа уже хрищенцы. Сам Добрын с трудом выбрался"из Новгорода; один епископ был убит, а митрополит ранен. И встал Добрын под градом, пугая Хелмором и рутеми и хитростями склоняя к послушанию, гражане же положили на вече изгнати Добрына из Новогородской земли, како святотатца и насильника. И се набрал Добрын новых варязей, и подступили ко граду; правоверы же затворили вороты и приготовились к битве. И се пожгли варязи посад, убивая старых и малых; и вышел воезода Угомон, и разбил варязей наголову, а Добрын бежал в Кыев.

Радуясь, не радовался Мирослав: одержав победу, бездейничали правоверы, христы же сбирали все новых вспомощников, и Добрын уже приготовился во-ротитись. И се прислал владыко Череда к Мирославу берёсту; жалуясь на разноголосицу, просил сведати о схваченных волхвах, а коли удастся, вызволити; и затруднялся Мирослав дознатись об узниках, было сокрыто даже от Сивера. Но больше томило, еже в безделице погубляет дни, сидя обочь событий, а Володимир не отпускает. И замыслил бежати; Добрын, пришед, рече: «Не погуби безумием княжения, доносят на тя Ольсич и Велига; прислали к Володимиру, согласны приняти хрищение; он же пока не ответил, не желая ссоры». Внял Мирослав словем Добрына, видя благорасположение (его); и сам воздавал должное сему не-подражаему мужу, изменявшему порою замыслиям, но николи не изменившему почутью. И взмолил Мирослав Добрына отпустити домови, и по твердости отказа понял, не ради прихоти задерживает великий князь, но по дальнему расчету. И просидел, бременя ся, Мирослав в Кыеве до зимы, и другие просидели: от кривичей и от радимичей, старшины от запорожей и два годь-ских вождя – от родей, подданников Тмутаракани. Забавлял Володимир (князей) ловами бобров и гонами на пущного тура, угождал дорогими подарками и веселил богатыми пирами; на пиры сзывал отовсюду плясунов, шутов-пересмешников и гудошников; гордился немнозими скоморосеми, насильно хрищенными; и пелись сказы, и говорились преданья, и были затеи с ряженьем и учеными медведями, а словеньские бози не поминались. Первостольник, с утра хмур и напорист, неутомим и распорядителен, ввечеру предавался вино-питию, часто безудержному; захмелей, любил непристойности и сам бысть велми горазд на выдумку; женил (кого-либо из) подгулявших мужей на козе, убеждая, се заколдованная цариця, и понуждал, глумясь, ко старинному обряду со сватами и хорами, с показом мужской срамоты по скуфьскому обычаю [211]; и волокли жениху в постелю козу в паволоках и парче, заутре же требовали ягнят на съедение. С отчаянием взирал на шумное застолье Мирослав, видел омраченной душою не приметное оку: не от силы и радости гультай-ская щедрость и безудержные смехи, но от усталости и сомнения; бе растерян князь князей и снедаем тяжкою думой; по слухам, не ладил уже с Добрыном, старым, але по-прежнему многомудрым вольником; не спорили уже, враждовали, и на думе, по свидетельству Сивера, грозился Володимир повесити на суку Добрына, яко обузу стола. Будто бы прежняя жизнь вершилась по Русьской земле, – сеятель пахал в поле, коваль сошников раздувал горны, судья брал виры, купец спешил на торги, корабельщик ставил ветрило, гриди правили княжью волю, мытники считали полюдье, жены зачинали, носили плод и рожали; вершилась жизнь, и все ж не было прежнего, таилось по дням роковое. Ослепительно сияла слава Володимира, але в сиянии пропадали черты и князя, и (его) державы. Зиждили, не щадя сил, але гибло, не щадя зиждителей. Возводили в Кыеве два великих храма [212], Дружинный двор, Конюшни, ставили новые стены с неприступными вежами, але многое из сотворенного рушилось и горело; набирали княжьи мужи смысленных отроков и учили грамоте, письму, счету и христовым заповедям по болгарьским книжиям, а епископы с прихвостнями отнимали силою и скупали повсюду древлие словеньские пергамены и бересты, знищали в огне великую мудрость и память о минулом; вот и воеводы недрёмно сторожили границы от печенезей и похвалялись силой, но сколько ни сходились в чистом Поле, побеждали (слишком) дорогой ценой, так что не было радости от побед; крепли печенежьи рати и уже приводили с собою целые полки правоверей, бежавших от понуд и утеснений; и пусто-шили полдневные селища и грады, так что бросали смеры поля и домы, и зарастала земля лопухом и дер-нйцей. Мирослав не одобрял, еже прибегают правовере к помоге ворогов и соединяются с ними, але разделял отчаяние и горечь бежавших; видел, не сотрясают набеги кыевского стола, но упрочают, ибо округ молчат, и глядит Володимир уже заступником всей Русьской земли и миротворцем. Ускользала правда, и не находилось (ни в чем) опоры, а людье, ради которого страдало сердце, уклонялось борьбы и страдания и жило, не ощущая уже вечного течения жизни, но горьким мгновением и короткой надеждой. Рыскали в ночех сторожи и караульщики по градем, але умножались грабежи и разбои, и в утро находили зарезанных, а разбойников не находили; казнили о всякой седмице, и сходились ротозеи к лобному месту с охотою, нибы к общему застолью. Се проклинали нравы нехристей попы и епископы, возглашая льстиво кротость, любомудрие, умеренность и послушание, воспретили водити многие жены, оскорбив словеньский обычай; и сокращалось племя, и умножался разврат; во хрищенных градех бродили волочайки, и залеживали их старцы и отроки на глазах у людья. Славили христы здоровье, а недужных прибавлялось бессчетно. Славили христы царство трезвости, а вцарилось винопитие, и в церквы вступали в грязи и небрежении, одуревши от хмеля. Все смешалось и спуталось. Нищие и бродяги заполонили землю; вещали округ о предстоящем конце света и уже ожидали громы и падение Неба, але мир не угасал, не скончался, не освобождал казнимых от казней их. Серед правоверей смутьянили отступники, называя ся пророками, и обличали белую волхву, уча прозрению, како есть искушение у слепцов. Прорицали, еже грядет невиданное безбожие и идолопоклонство, голь и срам души; победят христы и всех распнут, но все будут жить, медленно умирая, и наступят бездневные дни, когда желаний прибавится, а исполнений (их) убавится; когда процветет рабство, лень, бесчестие тела и ума, вспучится язва чинопочитания и возобладает блуд языка, младые не всхотят тружа-тись, а старые, прозябая в пианстве, забудут имя рода своего; и будет яйцо учить курицю, а жена плевать в мужа, и обмелеют сердца, и обмелеют реки, и выродятся мужи, и выродится лесье, и почнут дышати смрадом, яко на пожаре, и приидет новый Хун, разрушит грады и сожжет селища, сравняет погосты и осквернит святыни, обесчестит жен и дщерей, а потом убьет всех; и скажет в отчаянии последний: «Нелюбь человеца к человецу погубила народ сей, бражник и лентяй обессилели его, раб духа и своего бесчестья», но скажет тем не все; да и что словы?