Эдуард Скобелев – Мирослав – князь Дреговичский (страница 32)

Мирослав не боялся обнажитись, понеже искал; только ведь мнящий, что нашел, боится явить (пред всеми) свою голь. Неколи на общем обеде Мирослав впроси Веско, волхва племени: «В чем суть жизни, владыко?» Отрече: «Во всем, особливо же, чтобы дать людем пример и образ, ибо (это) всего тяжёле, а нужа всего болып». Рече князь: «А коли проще и яснее? Вот для меня, для меня?» Нахмурился Веско: «Под тя приспособити Истину? Содеяти Солнце свечою, дабы взяти в руку? Снова о власти думы и терзания, о славе, о злате, о влекущей деве. Скучно мне – все будет; скучно мне – все было; скучно мне – (от всего этого) ничего не осталось». Мирослав же не уймися: «Аз не ради того, чтоб осталось, ради насыщения души. Чем сытит ся?» Отрече: «Безумной отвагою, больш ничем. Самые великие подвиги незримы, самые солодкие плоды точимы гнусным червем. Терпети нестерпимое, славитись бесславием, знамениту быти во устех забвения, не с надеждою, что поймут или пожалеют, с надеждою, что повторят и ужаснутся невыразимости боли, – се имя Истины». Проникнути в Слово – не то же ли, что проникнута в человеца? и в Нем беспредельное сокрыто, але как вызнати? и как наполнити памятью, еже необъятна? Менее затронут Новоуставленьем Солнцеворот, еже называют исстари Купалье, ибо очищение родей свершается бегущими водами; от иных услышишь ныне Ярило, и то неверно: Ярило – початок Купалья, имя новорожденного Даждь-бога. Се припевы в Дреговичех и в Руси, и в Полянех:

Ярило, Ярило,

дай жито и силу,

дай землю и воду,

и скотью породу,

дай крепкое племя

и легкое стремя!

Купалье починается о самый долгий день лета, егда завершен укос и сложено сено, и сеятель лицезрит ниву, прося у бозей; урод и неурод ведь от снисхождения и милости Ярилы: от него тепло, и свет, и ветры, и дожди, от него расплод всякой летучей, ползучей и ска-кучей твари. За три дня до Купалья, в Распряженье, мужи выгоняют скотей на пастьбу, оставляя луговати; чистят клети, подклети, стойла, закрома и голубяни, посыпая золой и толченой крапивой и полынью; жены и девы скребут, моют и выметают, в избах полы устилают свежей полынью, двери венчают ярилиным оком; из ярицы и гречи готовят сыту, лапшу, блины, пекут хлебы и квасят квасы, сносят в дом огороднину; сами же ядут кисели овсяные, холодные щи и всякую зелень. В ночь ловят рыбу сетью, острогой не бьют, понеже рыба потребна быти живой, и сажают в морды; кади же со хмельем еще запечатаны. В стародавнье медовые браги и хмельные зелья держати по семьям возбранялось, се бысть забота общины, и хмелились сокупно в уставные дни; иные скажут, винопитию пристрастилась словень от Скуфи; более достойные ручаются, нравы поколеблены хунеми, от Скуфи же воскурения конопель, дурмана и лешьего лыка, обычай почти забытый; в Дреговичах не воскуряли вовсе, разве что холопичи и кенды; прежде меды варились общиною к свадьбам, поминальным тризнам, к Купалью, Русалочьей седмице, Корочуну и Первоснежью; подносили еще недужным и раненым. А злого вина не пили даже на княжих застольях, считая отравой. И было позором везти хмелье на торжища. Пристрастившихся пороку (винопития) изгоняли из общины; умерших с перепою хоронили в скотей яме. Ныне же, како вижю, обычай иной; воротившиеся из походов, идеже причаствовали застолью руси и варязей, тянутся хмелитись, хваля обычай; хвалит чюжое (человек) от скуки жизни своей и от тягот ее непреходящих; потребны подпоры, чтоб устояти валкому.

Накануне Купалья, с полудни, оставляют работы и гасят очаги; каждому вменяется наряжати ся в обнову, а у кого нет, возьмут у старейшины поясы и рядно. В Ярилин день выходят из домов до света и стучат в горшки палкою, с первым лучом разбивая (их). Затем в чистых одеждах идут в капище класти требы. Жены и девы в венках из полевых цветов, у жен свои венки, у дев, не познавших мужского ложа, свои и у отроковиц свои, – всякому приметно. Старейшина отбирает из стада жертвенных быков или овнов, или иное скотье – по имению общины. Мужи несут белых ку-рей, и старейшина указует подобающую птицю; принесший вспомогает волхву при заклании, прежде других получая с общего стола. Умерщвляя петуха, волхв кровию окропляет жертвенный камень; петух подлежит Огню; жены и девы мечут Огню венки из ярилина цвета; чей сгорит, того жертва принята, а чей не сгорит, тот немедля пойдет и даст откуп Домовому, какой назначит волхв. Прежде чем поглотит Огнь, петуха извлекают, и волхв гадает по внутренностям о грядущем общины, и если предсказание худо, умножают дары, жертвуя голубей или горлиц; если (и этого) мало, приносят в жертву священного журава; если и журава недостает, волхв объявляет о желании Огня людьской крови; и приносят в жертву свершившего последнее преступление, достойное казни; иноземцев жрети Яриле не принято, только Перуну и на бранном тризнище. Прежде в иных родех по Словень-ской земле, сказают, приносили Яриле младенца, рожденного последним; одевали в дорогие одежды, покладали в челн и пускали по течению. Се баснование правдиво, ведь и до сего дни в утро после Купалья девицы и паробки рыщут по рекам младенца; кто найдет живого, Еозьмет (его) сыном, и то знак божьего расположения; князь же одаряет нашедшего.

Паки уклонился по неумению;

многословие – се порча книжию:

скудно и угрюмо густолесье,

а опушка радует и зверем,

и грибом, и ягодою.

Рекут мудрейшие: «Песчинку увеличю рассуждением и увижю гору». Разумнее поэтому не касаться тайн Неба: вот дни наши, вот наши руки, вот наши словы и свершения, остальное не наше.

Покончив с гаданьем, жертвуют быков или овнов, сожигая кровь и внутренности. По знаку волхва мужи относят туши на шкурах к священному Древу, возжигают Огнь и пекут на угольях мясо, а жены приносят дровье и садятся за спиною мужчин; следят порядок, указуя, стольники и обедники из почтенных старцев, они же раздают хлебы. К яденью мяс и медо-питию пригласят чужеродника и чуженина, калику или странника и посадят подле старейшины. После благодарения Роду скомороси поют былины и сказают о славных мужех; скоки и плясанье не уместны. Охмелевшему без меры старейшина укажет: «Пойди в кут», и он тотчас исполнит, и се позорище, ибо вместе с ним удалятся (все) из его семьи, хотя бы (он) был моло-дейшим. Отобедав, (люди) шествуют к могилам и ко схоронам предков, идеже волхв рассыпает пепл жертв и сожигает шкуры закланных животей; заклиная, окончит словеми: «Яко небо покрытие земли, яко шкуры покрытие жертвам нашим, тако и вы покрытие нам на вечные времёны; пока целы вы, и мы невредимы»-По кои людье расходится в молчании; плакати и при-читати не принято; усопшего в сей день не погребают.

Вечерьем, после возжжения Огня, и если бози не воспретят бранью или нежданной бурей, починается Ку-палье: уравняются от мала до велика, и нет уже ни волхва, ни князя, ни старейшины, и никому нет суда друг на друга; даже за преступление судят позднее судом общины. Преждь таинство Обновления свершалось не столь исступленно, како ныне, егда развращены нравы и расшатаны устои; не было обид и злочи-ний, коими укоряют ныне правоверей христы, утаивая, еже сами бессчетно злочинят по Русьской земле, и нет сравнения бедам, иже навлекают.

Купалье – се божья Купель, очищающа от стом-ления ложью буден и зряшных хотей, возрождает (человека) к небесному имени; оттого обряжается великим торжеством. Идут к реке общиною и раскладывают на береже по кругу костры, от каждого дворища; у костров на белых рушниках ставят угощение – хлебы-прощенники и медовые квасы. И по знаку волхва свершается всеобщее замирение; младый да прыгнет чрез Огнь обиженного им, старый да подаст Огню десницу свою; сице обретают (все) прощение, и чисты, ядут от хлеба друг друга, смеясь с доверием. Для волхва возжигается Огнь в среде круга. Вопрошает (волхв): «Все ли замирились? Все ли довольны миром?» Коли найдется строптивец, судит прилюдно, не отзовется истец, велит (каждому) взяти от костра горящую головню, и вси идут в молчном пении ночи к воде, и наполняется река блуждением огней и тенями; в воде гасят Огнь, приговаривая положенное, – клянутся Роду. Ра-зоблачясь, омываются нази; после же, рассыпавшись по бережи, ищут люб люба, оставаясь до зари, кто с кем пожелает, и то угодно Могожи и Роду, и Рожанице, и есть не прелюбодейство, но обет братства и жертва богам восторженная; нет ведь володетеля че-ловецу серед человецеи, но друзии и сомысленники от единого Рода, в нем пробужденные и в нем засыпающие; ревнующих не случается, ревность – гнусен грех и бесстыдство обретателя; дети же, из чьих чресл ни вышли бы от сей ночи, угодны богам, и растут в семье матери, яко дети мужа; дознание, кто от кого зачат, преступно и навлекает беду. Преждь было: от князя рождала простолюдина, а смер совлекался с женою князя. Увы, увы, обет первородного братства не таков уже ныне: властоимцы, наследуя противоправно, извратили и мудрый обычай, порицая и осмеивая, и се воздвигли новую стену промеж людьем и управителями; ныне по Русьской земле купальствует обыка, талдыка да колупай, а передние мужи и посередыши уже сторонятся; не купаюцца, но омакиваясь для вида, торопятся с домочадцеми в домы, быццам грабители уже расхищают имение их; сходятся с чюжою женой отай, обманом, пакостят, насиля, хуже безответных тварей, але поучати горазды; позорище окружило нас и ложь, тяжко дышати ныне; стоим же, верные Могожи, и не валимся: тяготы – промысл Неба и испытание. Обличаем христами яко соромное дело, обычай чист и многоречив: не потерпи, человече, округ ся стяжающих себешников; всё от общины, сам по себе (человек), затворившийся в тесноте своей, чернеет нутром от алчности и неволи; псем чужой и одинок навеки; свободен творити бесчестное, а чести себе уже не обрящет.