Эдуард Скобелев – Мирослав – князь Дреговичский (страница 34)

Народы уходят в человецах; како сказати о них? Смурен и тяжек сердцем воротися Мирослав из Кыева. Ночью пришел на конех в Турье и сразу послал вестников по Дреговичам – кликати на думу князей да нарочитых мужей, а сам заперся в гриднице с ближними советчиками – Чередою, владыкой, провидцем и вещуном; князем Видбором, посадником, двоюродным братом своим; Буслом, воеводою; Тур-Ольсичем, градским старшиной. И поведал Мирослав о беде и угрозах Володимира, они же сказали: «Кустом пугаешь. Кто повелит отречись от веры, ежели сами рядим и судим и даней (никому) не платим?» И дума в свой черед подивилась заботем Мирослава: «Не туда оглобли воротишь, в Кыеве пусть нагишом ходют, нам что за докука?» Не проникнув тревоги, упрекали: «Мно-зие леты служил по чюжим столам, про свой запамя-тал». Громче всех возглашал противные речи Ольсич, турьский старшина, князь, володевший таббличеми, от кых сильнейший род в Галичех, еще велёмичеми и езёричеми, иже возводят домы посреди вод на сваях; в пределах Ольсича жили и деревляны, бежавшие от утеснений кыевцев; но больше всего деревляны посели в Турье, их община бе самой многочисленною во грг.де; князи их Буен Бык и Немизь держали ремесла и заморские торги, а богатьем могли сравнитись с Володи-миром; возвели за Торгами святище Могожи, отлив кумир из чистого злата в две сажени высотою, и людье сбегалось отовсюду поглазеть и полюбоватись, славя Сумника из Случья, сына Радея-лодейщика, еже содеял кумира. Рече Ольсич: «Хотим наследовати и по Дреговичем, како уставилось кыне по Русьской земле; ни князю, ни старшине, ни старейшине не возможно судити по совести и правити по уставлению; свершают (все) с оглядкой, не ведая, держати назавтра кормило или покрытись стыдом и пасти жертвою заговор-щцей, завистников, смутьянов и лежебок; людье развращено, и нету прежнего сладу, в распрях общины и смеры; милее им вече стояти, нежели поле орати». И закричали, одобряя Ольсича, старейшины от кобо-рей и от дулёвцев; и были заодин с ними кроены, а еще сидевшие по Непру виты, полёши, дёрбичи и радичи; другие молчали 192, не принимая стороны; и Велига молчал, второй подручник в Дреговичах; княжил в Друтеси, держа в те поры друтичей, смйличей-скидё-лей и мерею, род уже смешанный, како и (сами) дру-тичи. Выслушав Ольсича и согласных с ним, Мирослав рече: «Грядет пагуба обычаю, и вы пособляете ворогам. Не вы ли соперничаете, побивая друг друга? не вы ли подкупами и посулами истощаете людье в кровавых побоищах? не вы ли требуете и берете с общин больше, чем обурочено мною? не вы ли, развратясь богатьем и винопитием, бежите селищ и ставите городища, и набираете челядь сверх нужи, сманивая отовсюду умельцев ради бессчетных похотей? Что нее пеняете смерем? Что вопите о злобе черни? Сядете наследно, погибнут Дреговичи, утратят свободу: много бед причинит своеволец. Минет час похмелья, и всхощет чюжого, и найдет причину для ссоры, кто его остановит? Самодержца страсть – всесилие, и закон ему помеха; спокойно спит средь своеволей соучастник кривды, а доискивающимся истины некуда встать». И вот, ожесточась, спорили до утра, але не столковались. Мирослав, не желая, чтобы наследовали, потребовал осудити противных обычаю 193. Потребовал еще увеличити полюдье ради умножения дружины и укрепления градей и вновь звати в думцы волхву от родей, како до Рорика. И не послушали Мирослава, и разошлись на три дни, дабы остудити головы.

Крепко прогневися Мирослав, ибо промолчали на думе мужи, считавшие ся единомыслами; промолчал ведь и Видбор, брат его. Рече владыко Череда: «Далече зашел, князю, поздно поворотити, быти сговору меж недругами. На кого хощеши опертись, тому дай; ты же намерен еще и взяти; не будет опоры, таковы ведь и близкие и далекие». И минул день, и стаяла надежда: решились за Ольсича лбтвичи, род, умножившийся за счет жудйнов и кбрсей, а также видмйны, нёвры и крё-вы; Ольсич назвал в Турье сородичей, и пировали, грозя Мирославу. Рече владыко Череда: «Обложили тя, яко волка, и завтра загонят». Отрече Мирослав: «Вчера хотел отдати княжение, теперь не уступлю; близо-ручцы тянутся к власти». И велел сбирати немедля дружину и кликати вече; ударили биричи в било, и вестники поскакали; сам же Мирослав укрылся в чю-жом доме. Искали его противники, ходя по домам с оружием, и не нашли. Меж тем собрались на площе турьские мужи, болыи тысячи, и сильно взволновались из-за слухов, что Ольсич станет домогатись княжения и уменьшит полюдье и градские дани; был еще слух, быццам по прихоти Мирослава разбранились с Кыевом, и ятвязи уже седлают коней. Просто оговори-ти, а людье завседы верит, ибо злорадно.

Явися на вече Ольсич с приспешниками и встал перед Горкой, так что встревожился воевода Бусл за Мирослава; случалось, убивали князей на вече, подсылая наймитов. Ведая однако, что Мирослав слишком горд, чтобы нарушить обычай, Бусл выпустил из темницы двух разбойников, приказав: «Бегите на вече к Горке, просите князя и людей о помиловании»; сам же со сторожеми бросился вдогон и тем остерег мужей Ольсича 194; средь суматохи появися Мирослав с писцом и глашатаем и взошел на крытую кое-ром Горку. Рече Мирослав: «Кто даст народу разум больший, нежели тот, которым он владеет?» И поведал о хрищении в Кыеве и о споре с Ольсичем. Говорил неторопко и разумно, але без успеха: мнозие новости ведь вредят разумению, и вече любит слушати не о мудрости, но о своем желании. Реша турьские мужи: «Кыевцы тамо, мы еде; болит сильнее, что при нас. Верим те, князю, але внемли и Ольсичу: обессилело людье от раздоров и злочинии властолюбецеи, что ни лето, урезают при переделах землю, отчаяли смерей; не осталось веры к держителям. Пусть и наследуют, да только вернут справедливость и спокой, уймут разврат и остерегут смутьянов. Пусть и наследуют, поклявшись, еже не преступят обычай, како преступают». Воскли-ца Мирослав: «Самогубцы, не ведаете, еже творите. Потеряв совесть, можно ли вернуть честь? Похерив обычай, что уповати на клятвы?» Люди же закричали сердито, осекая: «Замолчи!» Не велит князю обычай словити более двух раз, разве что отвечая. И было, будто Мирослав уже неугоден, и стали глаголити люди Ольсича, и не гнушались подлостью, понося Мирослава; за него же никто не вступался. И се приблизился к Мирославу отрок от Велиги, подручника, и передал его словы: «Заступлюсь за тя и поворочу людье, ты же обещай вперед исполнити просьбу». Сказал воевода: «Соглашайся». Мирослав отверг: «Покуда князь, честен, а бесчестному и в холопех не ходить». Меж тем потребовали ольсичи: пусть (Мирослав) покажет о своем имении, не утаивает ли полюдье. И возбудились вечцы, и содеялся шум велик; хватали за платье Мирослава, и было позорищем, он же молчал. Владыко Череда, стоя рядом, ободрял: «И се стерпи, минет час безумия. Указчиками старшим назначили бози младенцев, судией мудрых призвали глупцов. Прости людем и неправду, ибо ты для них, а не они для тя. От них обвинение, но от них и прощение, от них хула, от них и слава, от них грязь, от них же и чистота. Прежде сотворены народы, а потом мудрецы. Прости им и николи не требуй и не ожидай благодарности, николи не прикрывайся ими и не обеляй себя заботою о них; жертвуй для них безгласно, ибо ничего нет человецу в мире, кроме них, кроме радости, от них нисходящей, и обиды, причиняемой ими». Отчаявшись, сказал от себя Бусл отроку Велиги: «Пойди к господину своему, будет исполнено желание». И поднялся на Горку Велига, муж многославный, умевший скрывать пороки, и речь его была долгой и гневной; не прибавил к Мирославу, но вече вдруг умолкло, и просветлились люди, и унялась смута в душех, ибо минул час безумия. И впросил владыко Череда, егда окончил Велига: «Что, мужи, оставим Мирослава?» И закричали: «Да будет (так), владыко!»

Вернувшись домови, впроси Мирослав: «По своей воле услужил Велига или по наущению?» И признался воевода в своеволии, Мирослав же опечалился: «Не ведаю, что попросит, але попросит много, недаром рассорился с Ольсичем. Не потянула бы жажда его больше ковша моего». И совещался с друзиями о грядущих заботах. Рече владыко Череда: «Коли уж вече заколебалось, сохранить ли обычай, погибнет он». Рече воевода: «Берегись Ольсича; вели выслати из Турья, идеже и кум его, и сват; Дрютьскому же князю прибавь за счет ольсичей». Мирослав рече: «Не трону Ольсича, не стану враждовати с градскими общинами, пусть плетет сети на виду, а не за спиною. Велига же и без того сильнейший в Дреговичах. О брате забота моя и о деревляньских князех». Рече владыко Череда к Мирославу: «Древо к воде пригнулось, дабы укре-пити корени и не упасть в воду. Наклонись и ты к не-ДРУгу, дабы вырвати меч из рук его. Пошли Видбора посадничать к дулевцам и кроснам; спорят меж собою, ссорятся с кобореми и ятвязям грозят [195-196]. С княземи деревляньскими, что ныне заодин с Ольсичем, поступи так: пусть Буен Бык посадничает в лотвичах и вйдни-сах, берет полюдье в летьголи, уряжается с полотою и ловит с кривичеми диких варязей [197]. Немизь же пусть правит твою волю в скоболех, еже сварятся с ольсиче-ми». И не принял совета Мирослав, говоря, уповают в общинах на порядок и правду, что им новые погонялы и нахлебники; пойдут посадники с домочадцами и челядью, с разным допоможным чином, кто напитает (их)?