Эдуард Скобелев – Мирослав – князь Дреговичский (страница 29)

Поиде Володимир в Хорвате, а хорвате поклонились болгарем. Реша болгаре к Володимиру: «Ты братр нам и хорвате братья. Не воюй их, но бери невеликую дань и буди заступником». Рече Добрын к Володимиру: «Разумно. Примучим, все равно не станут везти тяжкие повозы: они в сапозех, а мы в лаптех» 175. Отрече: «Не учи мя, аз есмь великий князь, а ты в слугах моих». И было непочтением и обидой, але сдержал ся Добрын, не уронил пред думою горячего слова, молвив с покор-ностию: «Не слуга твой, но слуга Русьской земли. Не слушати совета – сила слабости, не зрети истину – слабость силы». И с того (случая) часто хворел; был же вси дни жизни строг, не послаблял ни себе, ни ближнему, жил скупо и ел черство, и в трудех не знал отдохновения, питая ся сладкого мыслью, кой следовал неуклонно мнозие лета.

Володимиру же давно шептали о Добрыне велмо-жи, особливо из варязей: «Сколько опиратись о поводыря, или слепец?» И велел (Володимир) гадати о сече. Реша волхвы: «Гонит жажда, але насыщению не быти». И не всхотели мужи правдиво истолковати словы, убоясь после Добрына крутого нрава Володими-ра, и лгали впервые громко и безутайно. Рече Володимир к дружине: «Разобьем хорватей и возьмем богатые дани. И в Болгарех возьмем, показав пред всеми свою силу и отмстив за Святослава, ибо подтолкнули к гибели». Вошли в землю хорватей и победили. И достигли Волгарей, и сразились с ними 176; бились до полудня, а когда разошлись, спросил болгарьский князь: «За что сечемся, укажи причину? Завтра приидут к тебе печенези, а ко мне греки, и всплачем оба о напрасных потерях. Возвращайся домой со славою, дам подарки на всех воев». Сказала дружина: «Ничего более не в надобь». И торки, иже помогали Володимиру 177, сказали: «Почто зря тупить сабли?» Но не послушал Воло-димир, заутре вновь исполчил войско. И разразился гнев Перуна, и пала с небес невиданная дотоле река, и протекла промеж болгареми и русьскими. Реша волхвы: «Се знамение. Велят бози остановитесь». И урядился Володимир с болгареми; и поклялись: «Скорее камень почнет плавати, а хмель тонути, нежели нарушим клятву о мире». Мирослав осудил поход в Болгары, яко постыдную и пагубную затею; когда донесли Володимиру, он сказал: «Тако есть». И изумились мужи. О власть имущий, воля – закон и прихоть – суд твой!

Теперь упомяну о Грецех, принесших много огорчений; от них переворот в извратившей ся Русьской земле; тенью легла тяжесть на времёны и поколения, растоптана и смята гордая душа человеца, и се раб округ, и жизнь раба уготовил сыну своему. Случися в Грецех великая смута; явились послы от цесаря в Кыев, щедро сулили посулы, умоляли прислати дружину, говоря: «Мало у цесаря верных мужей, и завтра беззакон-ники обезглавят его». Обещал Володимир Царь-граду 10 тысяч войска, корабели же снарядили корсуньцы [178]. И стал сбирати ратников (Володимир); сыскались доб-рохотцы, але недоставало, и послали по землем. Сказали Мирославу вестники: «Великий князь хощет, чтобы дал тысячу лутших воев и встал воеводою». И воспротивился Мирослав. Рече к нъ Добрын: «Пока жив, не дам (тебя) в обиду. Не пойдешь в Царь-град, другой возвернется со славой; станут искати ему волость и найдут в Дреговичах». И поведал о (тех) словех Мирослав турьской думе: она сказала: «Иди». И исполни Мирослав по ее указу.

Спустился Мирослав по Непру к вустью, идеже стояли наготове корабели, и вскоре достиг Царь-града, не потеряв ни единого воя. И от Царь-града прошел Гречскую землю, наблюдая обычаи и законы; секся за морем с ворогами цесаря и победил; всего ходил в девять походов, и ни разу не дрогнули русьские вой, Перун и Род оберегали их честь; и растеклась слава о ру-сичех, и приходили иные посмотреть, из чего сотворены, из меди или костей, и поражались (их) виду; были мужи крепки и осанисты, имея свою одежду и свое оружие. И увидел Мирослав: бози, какими бы именами ни нарекались, повсюду одинаки к людем, люди же в поте лица добывают хлеб, и тако же плачют, погребая близких, и тако же веселятся в праздник, и тако же скупы будни их и каменисты дороги, и зависть кабалит человеца, неволя холопит, а нужда изгоняет мудрость. Любовался Мирослав чюдными скотеми и разноликими птицами и рыбами, и было в диковину. Летают в за-морье змеи на крылах, а ящеры в пять саженей, и поедают быков, раскусывая (их) пополам; и произрастают необычайные древы, а на древах плодов без счету и все солодкие, ни единого горького. А еще водятся древы, на кых созревает жито, и людье, сбирая его, толчет в ступех и выпекает калачи и ситники. И есть племёны богатые и племёны бедные, чтущие мудрость и не ведающие о ней, и есть обычаи, достойные подражания, ибо хвалят стариков и законы, есть и мерзкие (обычаи), достойные осуждения: гость грабит приютившего, правды доискиваются мздою, а чести ложью, сосед пользуется женою соседа, дщерь вступает в связь с отцем, и оба похваляются; народы же, подпавшие беззаконию и разврату, исчезают, растворяясь в других. И увидел еще, что гречские жерцы, попы, жестокосерды и во мнениях не свободны, ибо Христ, их бог, взыскует, яко хозяин с раба; секут же вместо него палачи из людей. И увидел еще Мирослав, что (повсюду) трепещет душа в тревоге, жаждя вечности и тверди, и нигде не находит; подвержен человец болезни и горестям, и годы не спасают, но губят, а надежда обманывает. Поразися (Мирослав) более всего, еже в иных сторонех, далып гречских, разделено людие не токмо по имению и знатности рода, але и по занятиям: горшечнику не дадут возводити храм, плугарю не позволят в скомороси, броннику воспретят переписывать книги, а князь всегда будет княжити. И нашел Мирослав такой закон велми противным естеству человеца: налагает на нъ еще и новые ковы, и вот уже негде сыска-ти счастья, ибо счастье – делати то, на что сподобила человеца Природа, и не делати того, на что не сподобила.

Тосковал Мирослав на чюжбине по родным краям и летел весенней душою вослед журавам. Когда исполнили (русьские воины) долг, одарил всех цесарь, спросив: «Хотите ли служити еще, како служили?» Отвечал Мирослав: «Отпусти; честь носим с собою, сердце же покинули домови». И отпустил воев цесарь, дав быстрые корабели, и вскоре были в Кыеве [179].

Впроси Володимир: «Чему не сказал цесарь, когда дадут (мне) в жены сестру свою Анну [180]? Обещали, теперь молчат. Предлагают иных дев, како растлителю, а не великому князю». Отрече Мирослав: «Не ведаю». И увидел, Володимир много переменился со дня погребения Ярополка, – обык к власти и успехам в делах, безмерной стала его гордыня. Рече Володимир, покраснев от гнева: «Иди в Турье, воротись же через две седмицы, в том моя нужда. Повоюем Корсунь и возьмем землю их: не исполнили греки обещания».

Немало расспрашивал сведущих о Корсуньском походе [181], искал известия в пергаменах и размышлял без конца, – не злой дух вызвал его и не обида на Царь-град, но страх Володимира и безверие; взмутил воду, и не осела муть; волхва была недовольна [182], старшая чадь косаурилась, затаив недоброе, и людье округ роптало и возмущалось, упало почтение к законам, а обычай разрушили и попрали; князя в Володимире не чествовали, но презирали, ославляя любодеем и бражником и по-прежнему замышляли стянути со стола [183]. И множились вороги, але не хотел (Володимир) восстав-ляти древлий обычай, не находя в том себе корысти.

Но лутше о событиях: велик грех толковати лето-писцю: пристрастие искажает суть, а правда никому не подвластна.

Недоброе предчутье томило в те поры Русьскую землю. Был слух, прилетело чюдо-юдо о семи хвостех и семи головех и пожирало ненасытно малых детей; был еще (слух), что пал с неба Перунов огнь и дотла сжег Кыявку, селище; метили бози в Кыев, вертеп беззакония, да пожалели, отсрочив погибель; тамо и сямо вещало зверье человечьими голосами, предрекая кровопролития и мор. Говорили, быццам приидут Магомеды и станут побивати всех, кто совлекался с чюжой женою и пил хмельное зелье; другие провидели, явятся лукавые казаре и подкупят князей, постлав (им) дще-реми; дети же, сев на столе, пркимут казарьскую веру, уморят (законных) наследников, оборотят словеней в холопов и продадут печенезям и в Греки; третьи уверяли, еже лазути от грек отравят колодези.

Егда Мирослав воротися в Кыев, тамо уже стояла большая дружина Володимира и несколько полков от земель. И гомонили, предаваясь винопитию и буйству. Нигде не нашел Мирослав ни твердости, ни воли, ни ясного слова, – лодья без гребей и без парусей. Миновала седмица, прежде нежели объявили: идет великий князь в Корсунь отмстити грецем за утеснения русь-ских купцов и нарушение ряда. Але не было негодования в людье, како обыкновение при походах, пожимали (все) плечьми, а иные твердили, близок уже конец света, и накликали богоотступники.

Явившись в Корсуньскую землю морем, разбивали грады нехотя и со злобой; бежали корсуньцы пред русь-ским войском, яко сухой лист пред ветром; гибло же воев без счету по разброду и недосмотру. И осадили Корсунь, але без усердия. Мирослав вызвался сыпати вал вровень со стеною, и сыпал, не получив и половины воев, потребных для успеха. И се изменил корсуньцам Анатас 184, ведавший торгами и наймом корабелей; але Володимир не всхотел следовати его совету – перенята подземные колодези, откуда пили корсуньцы. И стали насмехатись греки над бессильным от безначалия войском. Возмутились мужи супроть Володимира и (тем) понудили его раскопати деревляные трубы и отвести воду. Изнемогая, послали корсуньцы в Царь-град. И се предложили послы от цесаря замиренье. И согла-сися Володимир, потребовав залогом Анну в жены себе и нового ряда для гостей, утесняемых в Царь-граде безмерной пошлиною и унизительным постоем; а еще велел не наускивать печенезей супроть Русьской земли, признав, что он, Володимир, вершит в Хорватех и во всех землях до Дунавы, а болын никто. Реша греки: «Много просишь, даешь мало». И тогда взял Володимир Корсунь; войдя в город, заточил именитых кор-суньцев в темницю, грозя смертию. И передали от цесаря: «Христись нашей верою и возврати Корсунь, получишь искомое». И обещал Володимир, але дружина возроптала: «Ужли велик князь, сторонящийся своих бсзей?» Добрый же уговаривал, того прельщая, того стращая, перед третьим бия себя в груди: «Его право, хощет женитись, беды земле не будет; не минуем, коли рассоримся с грецеми». Свидетельствует Мирослав: было то ложью и бесчестной игрою, и ступали шаг за шагом, ведая гнусность человеца: скажи (ему), хоще-ши отняти жизнь, возмется за меч; скажи, лишишь сладкого пития, возопит, але стерпит; завтра уже послушно войдет в узилище, а послезавтра покладет голову на плаху, думая: аз есмь одна хлебоясть, может, и взаправду повинен? Было давно сговорено в Кыеве, и держали от всех в тайне, еже готовы отречись от бо-зей и приняти гречскую веру, дабы навязати Русьской земле, и только выдавали ся за понуждаемых судьбою. И что роптавшие? кого, опричь себя, почестили ропотом? Заткнул мелкие глоты Володимир, раздавая злато и паволоки. Сам же прикинулся хворым; и объявили, что слепнет и вовсе ослеп. Рече Володимир к волхвам: «Возможно ли найти врачевателя, чтобы вернул свет очам?» Отреша волхвы: «Николи. (Ты) ослеп, ибо замыслил поступитись зрением исконной веры и светом обычая». И смолчал Володимир, готовя волхвам скорое посрамление. Смиренно повторял: «Не прошу понимания, ведь не поняли и себя, не прошу и прощения, простили только себе, прошу сочувствия, ибо завтра поменяемся местами». И что ни день, жертвовал Перуну, – сице смущал гридей, отвращая заговор.