Эдуард Шим – Лесные сказки (страница 3)
А тут опять как засвистит:
«Тю-тю-тю-у-у! Фью-ю-ю-у-у-у-у-уть!»
У меня — мурашки по спине. Приподнялся и ползу поближе к деду.
А сзади опять:
«Тю-тю-фью-у-уть!»
Дед открыл глаза. Услышал? Нет, не услышал. Спокойно так потянулся к огню, говорит:
— Ну-ка, поглядим… Поспело жаркое!
Вытащил бутылку, расколол — жареной уткой запахло. Перья у ней к глине пристали, а мясо в собственном жиру сготовилось.
Улыбается дед.
— Видел? То-то… От моего способа три пользы. Первая — посуды не надо. Вторая — масла не требуется. Третья — ощипывать дичь не обязательно. И еще…
Поглядел на меня, усами подвигал, вокруг глаз — морщинки.
— И еще… не надо следить за жарким. Не пригорит оно. Сама утка об этом побеспокоится…
— Как так?!
— А вот как. Когда изжарится утка, в бутылке появится трещинка. Сквозь нее пойдет пар и начнет посвистывать, как вскипевшая вода в чайнике… Ты же слышал!
Ох и стыдно мне стало!
Даже есть расхотелось.
Ничего себе — охотник. Жареной утки испугался.
Грозный петух
Охотники из лесу принесли маленького лисенка. Тощий такой был, головастый, с белым галстучком и в чулочках. Поглядишь и скажешь: впроголодь жил.
Хозяйка, бабушка Поля, как увидела — сразу поперек:
— Не пущу! Несите назад. Он у меня всех курчат передавит.
Кое-как уговорили все-таки. Стал лисенок жить во дворе, в старой собачьей будке.
Первые дни тишком сидел, носа не выказывал. Бабушка Поля, когда ему еду носила, наставляла со строгостью:
— Вот, вот… Так-то лучше! Хочешь жить у меня — смирно сиди!
Но лисенок скоро осмелел. Попривык. Начал из будки вылезать да все дальше и дальше.
А во дворе у бабушки Поли — птичник. Живет старуха небогато, работать уже не может и, чтоб перебиться, растит на продажу кур.
Весной посадила на яйца много квочек, да все в разное время, и теперь собрались у нее и цыплята, и оперившиеся курчата, и почти взрослые петухи да куры.
И вот случилось так, что в маленьком тощем лисенке все-таки пробудился лесной хищник и позвал на охоту.
В полдень разомлевшие птицы купались в песке. Лисенок из темной будки позыркивал на них зеленым глазом, а потом — шасть на двор и пополз.
Он полз, как настоящая большая лиса, — стлался по земле, перекатывался, и только лопатки ходили под шерстью.
И уж совсем приблизился к птицам.
И уже подобрал под себя лапы, чтобы вот сейчас, вот-вот выстрелиться по ближней курице.
Он уже глазами взял ее, хапнул.
И тут помешала муха.
Синяя, будто лакированная муха звякнула над землей, и один совсем молоденький петушок не поспел склюнуть ее на лету, вскочил и за нею помчался.
Муха взвилась, петушок подскочил, опять промахнулся — и вдруг встал нос к носу с лисенком.
Перед обалделым петухом горели два зеленых зрачка и дрожала, втягивала куричий дух мокрая, черная тюпка лисьего носа.
То ли растерялся петушок, то ли не разглядел впопыхах, но, не раздумывая, очень крепко он взял да и кокнул по этой дрожащей тюпке.
Будто взорвался песок, петуха вбок бросило, а лисенок, наддавая ходу, понесся прочь.
Он визжал на бегу, а потом было слышно, как с разлету он шмякнулся о заднюю стенку будки и смолк — видно, дочиста лишился голоса.
Очень худо кончилась для него первая охота.
И вот ведь как запоминаются такие уроки!
Даже когда подрос лисенок, и то грозного петуха стороной обегал.
До слез, бывало, смеялись наши деревенские: ходит по двору бабушки Поли чуть ли не матерый лисовин, а как завидит Петькин хвост — сломя голову бежит к будке да еще повизгивает со страху.
Появление на Шашковой поляне
Самое дальнее поле нашего колхоза — Старые лужки. Осенью там работал комбайн, убирал хлеба. Комбайнерам отлучаться было некогда, и поэтому обедали и ужинали они прямо в поле. А еду им приносили наши ребята.
Однажды очередь идти выпала Петьке Шумову и Лене Байковой. Едва начало смеркаться, как они отправились в путь — впереди Лена с узелком под мышкой, позади — Петька с чугунком в руках.
Дорога — не близкая. Сначала тянется она вдоль реки, потом сворачивает в лес. Шагают Лена и Петька, торопятся.
Вечера уже темные, глухие. Идешь полем, там хоть звезды видны в небе, а в лесу — и вовсе тьма. Ничего не разглядеть.
Хорошо еще — голова у Лены белобрысая, светлая. Она смутно белеет впереди, и Петька не боится Лену потерять. Зато под ногами у него все время трещат какие-то сучья, коренья, валежник. Петька не тяжелый, а какой-то неповоротливый. Хоть и старается ступать осторожно, все равно шум в лесу такой, будто продирается сквозь чащу корова.
Дошагали Лена и Петька до просеки. Тут Лена остановилась и говорит:
— Давай свернем на тропку. Нам спешить надо, а тут путь будет короче.
Петька на сучок наступил, вздрогнул. Отвечает:
— Это верно… Только давай пойдем по дороге. Безопасней!
— Почему?
— Да на тропке твоей — ямы всякие, бугры… Ноги еще поломаешь!
— Какие ямы?!
— Ну, не ямы… а сучки там, деревья…
— Что за чепуховина? — разозлилась Лена. — Ступай без разговоров!
И пошла по тропке.
Петьке делать нечего — двинулся следом. Немного прошагали молча. Потом Петька опять говорит:
— Слышь, Лен! Вернемся на дорогу…
— Зачем?
— Я хотел тебе сказать… Только не смейся, это верно… Тут место — нечистое!
Лена от удивления к нему повернулась: