Эдуард Шим – Лесные сказки (страница 5)
Так близко, что я боюсь ягоды проглотить: а ну, как чавкнешь? Убегут!
Лучше уж потерпеть.
Смешные барсучата. Вроде и не толстые, а очень неуклюжие. С морской походкой.
Вот сбежал один вниз по склону, а обратно и не залезть никак — еловые иголки под лапами скользят. Чуть заберется повыше — и съезжает обратно.
Видно, когтями еще как следует работать не научился. Пыхтел, пыхтел — надоело.
Повернулся и побежал прочь от горушки.
Тут мать голову подняла и поглядела ему вслед.
Ни звука не произнесла, а только поглядела.
Остановился сразу барсучонок. Обернулся — и вспять.
Мы с Петькой друг друга локтями толкнули. Как это у нее получилось?!
Потом видим — и второго барсучонка так же вернула мамаша. Ни звука, а он послушался!
А под конец и совсем удивила. Поглядела на одного сынка, который спать улегся, — тотчас встал сынок. Поглядела на второго, который корень выкапывал, — бросил тот корень. Подбежали оба сынка к мамаше; она их обнюхала, лизнула. И все трое по дну овражка потопали в кусты.
Я поскорей ягоды проглотил, спрашиваю Петьку:
— Слышал что-нибудь?
— Н-нет…
— А как же она их звала?! Видал ведь: сначала подала приказ «назад!» — и барсучонок послушался.
— Да, да! А после сказала: «Пора домой!» — и тоже послушались… Что же она — неслышным голосом командует?!
Странно.
Идем мы обратно и в затылках скребем — что за чудеса? И тут с нами тоже будто чудо произошло. Мы ведь шагали молча. Ни звука.
Да вдруг переглянулись и сказали слово в слово:
— А ведь дознаемся, в чем дело!
И повторили:
— Дознаемся!
Цветной венок
I
Очень люблю радугу — радости чудесную дугу.
Цветными воротами перекинется она над землей, засверкает, заблестит — залюбуешься! Только вот всегда радуга далеко-далеко. Сколько ни иди, как ни спеши, все равно близко не подойдешь, рукой не дотронешься.
Я так и называл ее — «далекое чудо».
И вдруг увидел радугу у себя в палисаднике.
От ночного дождя разлилась между грядами голубая лужа. В ней купались скворцы. Для них лужа большая, как озеро. Забрались они бесстрашно в середину, грудью падают на воду, крапчатыми крыльями взбивают ее, привзлетывают… Брызги над лужей — фонтаном!
И так скворцы отчаянно трещат, что сразу можно понять: ух какое это удовольствие — утреннее купанье!..
И вдруг над веселыми скворцами, над голубой лужей зажглась в брызгах крошечная радужка. Будто осколочек от настоящей, большой радуги. И горит-переливается семицветным огнем…
Прямо вот здесь, близко-близко. Рукой подать!
Я руку протянул.
Вспорхнули скворцы. Брызги осыпались, цвета погасли.
Выскользнула из моих рук радужка…
А мне-то все равно радостно. «Вот ведь, — говорю себе, — как бывает! Думаешь — чудеса далеко, не дойти к ним, не доехать… А они тут. Рядом».
II
Кроты по ночам хозяйничали на лесной поляне и всю ее изрыли. Насыпали холмики, напахали борозды. Даже трудно стало человеку ходить. Вязнешь, будто в настоящей пашне.
Дождик спрыснул кротовую пахоту, солнце ее нагрело. Кто же примется за посев?
Елки, стоявшие вокруг поляны, растопорщили чешуйки у своих спелых, до хруста высушенных шишек. И полетели вниз на желтых парашютиках легкие семена. Иных ветром с поляны унесло, иные в траве запутались. Но много семян все-таки попало и на рыхлую пашню.
Полянка была засеяна.
Придешь теперь и видишь: везде на старых бороздах и холмиках поднимаются крохотные елочки, будто зеленые ершики.
Так весною кроты пашут, елки — сеют, и все меньше и меньше полян остается в лесу.
III
Пока в лесу весна, работящая птица-дятел пускается на хитрость. Прилепится к березе и — кряп! кряп! кряп! — настукает в коре дырочки.
Медленно закапает из дырочек сладкий березовый сок, розовея на солнце и покрываясь матовым налетом. Задирая к небу голову, дятел напьется, улетит.
А сок все течет.
Много его — подходи, народ, пей досыта!
И приходят всякие лакомки. Муравьи приползут цепочкой, бабочки-крапивницы прилетят и сядут, сложив крылья тетрадочкой. У самых дырочек начнут виться полосатые осы и тяжелые сонные шмелихи.
Иногда придет охотник, сложит из бересты фунтик и тоже подставит под капли.
Если не жадный он — и ему хватит напиться.
IV
По реке плывет плотный снег.
Кружится над омутами, нарастает сугробами у камней, в камышах, возле берегов. На круглых листьях кувшинок — снеговые шапочки.
Странный снег — теплый, крупный, не тающий.
Его черемуха рассыпала.
Много старых черемух стоит над рекой, над обрывами. Все они цвели как-то незаметно, словно прятали белые кисти в листве.
А едва осыпались лепестки, стало видно, какая их неисчислимая сила… Река побелела, как в январе.
Все, кто купается, выскакивают на берег тоже в лепестках.
А у спокойной зáводи, где вода стоячая, видно много испуганных рыб. Тоненькие плотвички — самые верткие и пугливые — выплыли наверх. Они ходят по теплому снегу, показывая острые плавнички; чертят узенькие дорожки, даже выскакивают в воздух. Ужасно беспокоятся.
Наверно, представить себе не могут — неужели зима вернулась?
V
Птицы замолкли. Кукушка и та перестала года отсчитывать, ржаным колоском подавилась. Пора песен прошла, и в лесу стало тихо.
Несколько дней держалась эта тишина.