Эдуард Сероусов – Зеркальный хор (страница 5)
Аннигиляция зеркальных частиц через ε-смешивание давала бы позитроны в правильном энергетическом диапазоне. И в правильном количестве – если параметр ε был в той части теоретически допустимого диапазона, где Заславский мог бы его оценить из GW-данных.
Это была вторая улика. Независимая от первой.
Третьей уликой были гамма-аномалии из каталогов «Ферми» – он нашёл их за несколько часов, пересматривая публикации, которые читал раньше, но не с этим вопросом. Несколько необъяснённых гамма-источников в нужной части неба, слабых, без видимых контрпартов в других диапазонах.
Три независимых аномалии. Три разных инструмента, три разных команды, три разных десятилетия наблюдений. Все три указывали в одном направлении – если предположить, что зеркальный сектор реален и что рядом с системой Глизе существует зеркальный аналог звёздной системы.
Он закрыл последний файл и долго смотрел в окно.
Тринадцатое апреля, поздний вечер. Парковка была пустой. Небо над Хановером – не тёмным и не светлым, а тем специфическим серо-оранжевым, каким оно бывает в промышленных городах в ночное время: свет снизу рассеивается в облаках и возвращается ни тем ни другим. Он смотрел на него и думал о том, что три независимых аномалии, указывающих в одном направлении, – это не доказательство. Это паттерн, который требует объяснения. Доказательство требует предсказания, которое можно проверить.
Предсказание: если модель верна, паттерн GW-сигнала должен иметь определённую пространственную структуру, вытекающую из орбитальной механики зеркальной звёздной системы. Он мог рассчитать эту структуру – займёт время, но это была математика, а не чудо. Если реальные данные совпадут с расчётом – это будет уже другой разговор.
Он взял телефон и посмотрел на время. Двадцать три часа двенадцать минут. В пятницу он обещал Ирине быть дома. Сегодня было воскресенье.
Он позвонил ей.
Она ответила после второго гудка – значит, не спала. Голос был ровным, без сонной заторможенности. Он понял, что она ждала звонка, хотя не просила его звонить.
– Коля.
– Ирина. Я задержусь ещё на неделю.
Пауза. Секунды три, может четыре. Он слышал в ней не раздражение – там не было раздражения, – а что-то другое: процесс переоценки, который она делала так аккуратно, что почти не оставлял звука. Три секунды, чтобы принять информацию, классифицировать её, решить, что делать. Он любил её за это, хотя никогда не говорил именно этими словами, потому что формулировка казалась ему слишком точечной для того, что было системным свойством.
– На неделю, – сказала она. Не вопросительно. Просто вслух.
– Да.
– С данными что-то.
Это тоже не было вопросом. Она знала, что он не объясняет, пока не понял сам. Она не спрашивала, что именно. Она просто зафиксировала: с данными что-то, и поэтому неделя вместо пятницы.
– Да, – сказал он снова.
Ещё одна пауза. Короче.
– Илье я скажу.
– Хорошо.
– Петру лучше. Завтра, наверное, уже в школу.
– Хорошо.
Она молчала ещё секунду.
– Хорошо, – сказала она наконец. – Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Он положил телефон на стол и долго не убирал от него руку. «Хорошо» в её исполнении – последнее из трёх – было не согласием и не капитуляцией. Это было что-то третье, для чего у него не нашлось слова, потому что оно помещалось не в словарь, а в тот слой языка, который существует только между конкретными людьми и означает только то, что они оба понимают без перевода. В нём было: я слышу тебя. В нём было: я не понимаю что, но понимаю что что-то. В нём было: продолжай. В нём было: я здесь.
В нём было также и то, чего он не хотел называть, потому что называние иногда делает вещи более определёнными, чем они должны быть в тот момент, когда ещё можно обойтись без определённости.
Он убрал руку от телефона.
За окном серо-оранжевое небо не изменилось. Система Глизе находилась в сторону юга эклиптики, в созвездии Скорпиона – сейчас она была за горизонтом и её не было видно, и это не имело ровно никакого значения, потому что гравитационные волны не требуют прямой видимости. Они приходили сквозь Землю, сквозь здание, сквозь его тело – он сидел здесь, и они проходили насквозь, не оставляя следа нигде, кроме интерферометра, который был достаточно точным, чтобы почувствовать растяжение пространства в одну десятимиллиардную долю диаметра протона.
Три аномалии. Паттерн, который он не мог объяснить иначе. Расчёт, который нужно было сделать.
Он открыл новый файл и начал.
Глава 3. Одиннадцать бит
Она подошла к главному дисплею и встала рядом с Ким.
На панели – восемь метров матовой светоотдачи – суперпозиция сигналов от четырёх лагранжевых узлов выглядела почти как обычно. Почти. Красный контур в правом верхнем квадранте обозначал отклонение: система автоматической классификации присвоила ему метку «некаталогизированное событие» и переключилась в режим записи. Это случалось примерно раз в три-четыре месяца – чаще всего заканчивалось проверкой и занесением в категорию «объяснено».
Но форма отклонения была другой.
Айгерим смотрела на неё молча. Ким стояла слева, не приближаясь к дисплею – как человек, который уже посмотрел достаточно и теперь ждёт, что скажет кто-то другой. За спинами у них несколько операторов ночной смены подошли ближе, не произнося ничего. Тот особенный вид тишины, который возникает не потому что нечего сказать, а потому что слова требуют классификации события, а классификация ещё не произведена.
– Когда началось? – спросила Айгерим.
– Система зафиксировала в двадцать один сорок семь, – ответила Ким. – Первичный алерт за восемь секунд до того. SNR пока четырнадцать и семь, держится ровно.
SNR четырнадцать и семь – это сигнал, а не шум. Это не дрейф инструмента, не тепловая флуктуация, не сейсмический фон. Айгерим знала эту цифру как границу между «интересно» и «серьёзно», и сейчас они были по другую сторону этой границы.
– Подтверждение от Найроби и Чэнду?
– Найроби через двенадцать минут будет в зоне приёма. Чэнду – раньше, через шесть.
– Хорошо. – Она повернулась к залу. – Давит здесь?
Ким покачала головой:
– Домашний адрес.
– Вызывайте.
Она вернулась к дисплею. Сигнал не изменился – держался ровно, почти демонстративно ровно для чего-то, что не должно было существовать. Паттерн на экране был когерентным: фаза держалась стабильно относительно опорного пульсара PSR B1257+12, который находился в восемнадцати парсеках в нужном направлении и служил базой синхронизации для всей сети. Когерентность – это было ключевое. Не просто сигнал, а сигнал с памятью о собственной фазе. Природные источники иногда давали когерентные паттерны, но не такие чистые. Не такие устойчивые.
Не такие геометрически правильные.
Она не произносила этого вслух. Классификация ещё не была произведена.
Давит приехал в двадцать два тридцать – растрёпанный, в куртке поверх домашней рубашки, с термосом в руке, который он, судя по всему, взял с собой не потому что успел налить кофе, а просто по привычке хватать что-то в руку при срочном выезде. Он прошёл прямо к своему угловому терминалу, сел, открыл мониторинг в реальном времени, посмотрел минуту – и повернулся к Айгерим.
– Откуда идёт?
– Угловая реконструкция – система Глизе, компонент C, – сказала она. – С точностью до пятнадцати угловых минут. Подтверждение от Найроби пришло три минуты назад. Чэнду в восемь минут назад. Все три узла видят одно и то же.
Давит смотрел на экран. Потом:
– Модуляция.
– Да.
Он не спрашивал – он констатировал. Модуляция амплитуды на несущей частоте означала не случайный выброс и не резонансный артефакт. Это означало, что кто-то или что-то изменяло интенсивность гравитационно-волнового возмущения намеренно. Намеренно – слово, которое он тоже не произнёс вслух. Они оба думали это слово. Ни один из них не был готов его говорить.
– Длительность паттерна?
– Три часа двенадцать минут от первого алерта. Он продолжается.
Давит кивнул и повернулся к клавиатуре. Его пальцы были точными и быстрыми, без лишних движений – он умел работать в состоянии, которое у других людей называлось стрессом и которое у него, насколько Айгерим могла судить, просто переводило скорость работы на другой регистр. Не хаотичнее. Собраннее.
К полуночи добавились ещё пятеро: трое из ночной смены, которые должны были уйти в одиннадцать и не ушли, и двое из дневной, которых достали по экстренным контактам. Лю Вэй появился в двадцать три пятнадцать – без звонка, просто вошёл в зал как человек, который каким-то образом узнал сам. Айгерим не спросила как. Он подошёл к дисплею, постоял несколько минут и отошёл к стене, где можно было видеть и терминал Давита, и главный экран одновременно. Он ничего не сказал.
Сигнал закончился в два часа сорок семь минут утра. Просто исчез – не затух постепенно, а прекратился, как прекращается речь в конце предложения, а не как шум, который рассеивается. Ещё одна вещь, которую никто не назвал вслух.
Давит смотрел на экран ещё несколько секунд после того, как амплитуда упала до фона. Потом сказал:
– Одиннадцать.
Айгерим подошла к нему. На его мониторе была развёртка записанного сигнала, разложенная на временны́е отрезки. Чёткие переходы между высокой и низкой амплитудой – одиннадцать переходов, одиннадцать дискретных состояний. Не непрерывный сигнал. Дискретный.