Эдуард Сероусов – Зеркальный хор (страница 4)

Алгоритм нашёл след.

Он посмотрел на вывод. Потом закрыл файл. Потом открыл снова.

Паттерн был когерентным – то есть не случайным по фазе: сигнал в хановерском плече коррелировал с сигналом в вашингтонском и луизианском плечах с задержкой, соответствующей направлению на юг эклиптики, примерно в сторону Скорпиона. Амплитуда была ниже любого известного астрофизического источника на этих частотах. Но она была там. И она была повторяющейся.

Первое объяснение, которое он написал на листке: артефакт алгоритма. Новый алгоритм, новые корреляционные паттерны, вероятно вносит систематическую ошибку. Решение: проверить на синтетических данных.

Он потратил следующий день на синтетику. Алгоритм работал корректно: на случайном шуме – нет паттерна, на синтетических GW-событиях известных типов – правильное обнаружение. Ни один из тестов не воспроизводил то, что он видел в реальных данных.

Второе объяснение: сейсмический артефакт. Геологическая активность в регионе плечей могла давать некогерентный вклад, который при определённых условиях выглядел бы как когерентный. Решение: сверить с сейсмологическими данными за тот же период.

Он связался с сейсмологической службой Геофизического института, объяснив запрос в максимально нейтральных терминах – калибровочная процедура, рутинная верификация. Данные пришли на следующий день. Геологической активности в нужных временны́х окнах не было.

Третье объяснение: электромагнитный кроссток. Какое-то наземное излучение в диапазоне, способном имитировать GW-сигнал при определённых условиях детектирования. Он провёл три часа, изучая логи электромагнитного мониторинга всех трёх площадок. Ничего систематического.

К вечеру десятого апреля список объяснений сократился до двух: либо аномалия настоящая, либо в его алгоритме была ошибка, которую он не нашёл. Второе было статистически более вероятным. Он продолжал искать ошибку.

Ему было сорок четыре года. Он работал в этом здании девять лет, приходил в восемь, уходил когда заканчивал, в среднем в восемь-девять вечера. У него был кабинет на третьем этаже – угловой, с видом на парковку и кусок неба между двумя административными корпусами. Он заваривал кофе в термокружку, которую купил на вокзале в Бонне шесть лет назад и которая давно потеряла надпись на боку, оставив только призрак буквы. Он знал по именам двадцать три сотрудника из ста восемнадцати, работавших в здании, и примерно столько же знали его имя – остальные знали его как «физика с третьего, который пишет свои алгоритмы».

Это устраивало обе стороны.

Данные он не обсуждал ни с кем. Это было не научной предосторожностью – он обсуждал рабочие гипотезы в промежуточном состоянии достаточно легко, когда видел в этом смысл. Здесь смысла не было, потому что у него не было ещё ни гипотезы, ни языка для неё. Было только нечто в данных, которое не укладывалось в модель, и он ещё не понял, что это значит. Говорить о вещах, которые ты не понимаешь, было потерей времени для всех участников.

Ирина позвонила одиннадцатого вечером.

– Ты ел? – спросила она.

– Да.

– Что?

Он посмотрел на пустой стол рядом с терминалом. Там был стакан с остатками кофе, сухое печенье в пакете – он купил его в вендинговом автомате на первом этаже, когда выходил за водой, и съел примерно половину, не заметив.

– Что-то в автомате.

– Коля.

– Ирина.

Эта интонация у неё – он знал её семь лет – означала не упрёк и не тревогу. Она означала фиксацию: она слышит, что что-то происходит, и выбирает не спрашивать напрямую, потому что если он хотел бы сказать, он бы сказал. Это был их молчаливый договор, заключённый не словами, а через достаточное количество разговоров, из которых оба поняли, как они устроены. Она была математиком, и у неё был хорошо откалиброванный инстинкт на то, когда давление даёт результат, а когда только создаёт сопротивление. С ним давление не давало результата. Она давно это знала.

– Илья просил передать, что хочет на выходных играть в парке, – сказала она. – Если ты приедешь.

– Я приеду.

– В пятницу?

– В пятницу.

– Хорошо. – Пауза. – Пётр заболел. Не серьёзно, просто горло. Сейчас спит.

– Понял.

– Спокойной ночи, Коля.

– Спокойной ночи.

Он положил телефон и вернулся к данным. Илья хотел в парк. Петру было восемь, и у него болело горло, и Ирина сидела с ним одна, потому что Заславский был в Хановере, и это был факт, который он зафиксировал и на который у него не было слов, потому что слова предполагали бы, что он знает, как это исправить. Он не знал. Он знал только, что в данных ЛИГО-III есть что-то, чего там не должно быть, и пока он не понял, что именно, – он не мог делать ничего другого.

Это было не оправдание. Это было описание.

На следующий день, двенадцатого апреля, он попробовал последнее из очевидных объяснений: интерференция с сигналами другого эксперимента. Он запросил расписание наблюдений у трёх смежных экспериментальных программ, делившихся данными с ЛИГО-III. Ответы пришли к вечеру. Пересечений с нужными временны́ми окнами не было.

Список объяснений закончился.

Это был не момент торжества. Это был момент, когда человек, который искал ошибку в данных, понял, что данные, возможно, правильные, – и это было значительно хуже, чем ошибка, потому что ошибку можно было исправить. Правильные данные нужно было понимать.

Он сделал кофе – уже четвёртую кружку за день, кофемашина в углу кабинета была единственной бытовой техникой, в которую он вкладывал сознательные усилия, – и сел думать. Не за терминалом. На диване у окна, который стоял здесь с тех времён, когда кабинет использовался кем-то другим, и который он никогда не выбрасывал, потому что иногда нужно было думать не с прямой спиной.

Итак. Когерентный сигнал. Фаза соответствует направлению в сторону системы Глизе – это грубо, с точностью до пятнадцати градусов дуги, потому что три плеча ЛИГО давали треугольник с ограниченной угловой разрешающей способностью. Частота ниже стандартного диапазона. Амплитуда – на три порядка меньше, чем у слабейшего из когда-либо детектированных GW-событий. Паттерн повторяется – с периодом, который он пока не определил точно, но который выглядел как несколько недель.

Что это могло быть.

Слияние нейтронных звёзд – нет, не та частота, не та амплитуда. Белый карлик в двойной системе – нет, не тот временной масштаб. Космические струны – теоретически возможно, практически не детектировались никогда. Экзотические компактные объекты – не исключено, но амплитуда не вписывалась ни в одну известную модель.

Или.

Он поставил кружку на подоконник. Снаружи было серо – типичный апрельский Хановер, пасмурный и ровный. Парковка под окном была почти пуста: рабочий день закончился час назад.

Гипотеза зеркальной материи существовала с 1991 года – Фут и Волкас предложили математически последовательную модель зеркального сектора частиц, точной копии Стандартной модели с зеркальной чётностью. Взаимодействие между секторами через кинетическое смешивание фотонов, параметр ε: крошечный, теоретически не равный нулю. Зеркальные барионы – кандидат на часть тёмной материи. Модель никто не опроверг, потому что из неё крайне трудно было извлечь наблюдательные предсказания достаточной точности. Она существовала на периферии теоретической физики уже сорок лет – не мёртвая, но и не живая по-настоящему. Инструмент для написания диссертаций и источник цитат.

Он писал диссертацию по этой теме в 2018-м. Он знал эту модель в деталях, которые большинство её сторонников уже не помнили.

Если зеркальные барионы могут формировать полноценные звёздные системы – а математика этого не запрещала, – то рядом с обычными звёздами должны существовать зеркальные аналоги. Невидимые в электромагнитном спектре. Создающие гравитационные эффекты, которые были бы измеримы при достаточно чувствительном инструменте.

ЛИГО-III был достаточно чувствительным инструментом.

Он не сформулировал это как гипотезу. Это была не гипотеза – это была возможность, которую следовало проверить, прежде чем формулировать что-либо. Разница была принципиальной. Гипотеза предполагает намерение её подтвердить. Возможность предполагает только вопрос: исключает ли что-нибудь это объяснение?

Он взял лист бумаги и начал писать список того, что бы следовало проверить.

Следующие два дня он работал не как человек, которому нужен ответ, а как человек, которому нужно закрыть все остальные двери. Это было существенное различие. Те, кто искали подтверждения, находили их – потому что подтверждения можно найти для почти любой гипотезы, если смотреть в правильном месте. Те, кто искали опровержения, могли быть уверены, что оставшееся – это то, что нельзя исключить.

Он пересмотрел каталог позитронного избытка – данные AMS-02, опубликованные ещё в 2013-м и с тех пор обновлявшиеся. Избыток высокоэнергетических позитронов в космических лучах был реальной аномалией, объяснение которой так и не стало окончательным. Большинство физиков склонялись к пульсарам. Заславский знал, что у пульсарной версии были свои проблемы – в частности, распределение избытка по небу не совсем соответствовало распределению известных пульсаров. Не совсем – это был научный эвфемизм для «не соответствовало, но мы привыкли об этом не говорить».