Эдуард Сероусов – Захват сенсориума (страница 9)

– Дэн, я нашла в мозге нечто, о чём мы раньше не знали. Структуру, которая присутствует у подавляющего большинства людей – у более чем 99,9%. Она расположена в сенсорных зонах коры головного мозга и, по нашим предварительным данным, связана с определённым аспектом сенсорного восприятия.

– Ладно…

– У вас этой структуры нет.

Тишина. Лина ждала. Она слышала ветер в трубке – портлендский ветер, весенний, влажный, – и далёкий клаксон, и ничего больше.

– Это болезнь? – спросил Дэн. Голос изменился – не громче и не тише, но тоньше, как струна, которую подтянули на полтона.

– Нет. Это не болезнь. Это… – Лина подбирала слова. Точные слова. Она не умела говорить неточно, и сейчас это было проблемой, потому что точных слов для того, что она хотела сказать, ещё не существовало. – Это вариант. Вы – часть очень маленькой группы людей, у которых эта структура отсутствует. Мы думаем, что именно это вызывает ощущение, которое вы описываете. Барьер. Стекло. У вас нет органа восприятия, который есть у всех остальных. Не потому что вы сломаны. А потому что вы… иначе собраны.

Тишина. Дольше, чем прежде. Лина уже хотела спросить, на линии ли он, когда Дэн заговорил – медленно, осторожно, подбирая каждое слово, как человек, который идёт по льду:

– Вы говорите… что у всех есть что-то в голове. Что-то, что помогает им… чувствовать. А у меня – нет.

– Если упрощать – да.

– И что это за штука?

– Мы пока не знаем, что именно она делает. Мы знаем, что она существует, что она связана с сенсорным восприятием, и что у вас её нет. Мне нужно больше данных, чтобы понять функцию. И для этого мне нужны люди вроде вас – для сравнительного исследования.

– Люди вроде меня, – повторил Дэн. Не вопрос. Констатация. – Сколько нас?

– Двенадцать из сорока двух тысяч сканов в нашей базе. Экстраполируя на популяцию – порядка 0,03%. Около двух с половиной миллионов человек на планете.

Лина услышала звук – короткий, непонятный. Потом поняла: Дэн рассмеялся. Негромко. Невесело.

– Два с половиной миллиона, – сказал он. – Два с половиной миллиона человек, которые всю жизнь чувствуют стекло. Которые ходят по врачам и слышат: деперсонализация, шизоидность, тревожность, или наш любимый – «вы слишком много об этом думаете». А оказывается, у нас просто нет какой-то штуки в голове, которая есть у всех. Чего-то, о чём никто не знал. Чего-то, чему нет названия.

– Пока нет, – сказала Лина.

– Доктор Вебер.

– Лина.

– Лина. Я десять лет пытался объяснить врачам, что со мной что-то не так. Не плохо – просто не так. Они давали мне таблетки, которые делали стекло мутным, но не убирали. Они говорили мне, что это в моей голове. – Он рассмеялся снова, суше. – Ну, формально они были правы. Это в моей голове. Точнее – не в ней.

Пауза.

– Вы хотите, чтобы я прилетел в Берлин?

– Если вы согласны. Мы покроем все расходы. Мне нужно обследование – более детальное сканирование, нейрофизиологические тесты. Нам нужно понять, как ваш мозг работает без этой структуры. Что вы воспринимаете иначе. Чего вы не воспринимаете.

Тишина. Потом – звук открывающейся двери, далёкий голос: «Дэн, у нас очередь». Дэн ответил: «Минуту», – и голос был ровный, будничный, голос человека, который варит кофе и берёт заказы, и никто за стойкой не знает, что он только что узнал о себе нечто, чего не знал ни один психиатр, ни один невролог, ни один терапевт за десять лет.

– Хорошо, – сказал Дэн. – Я прилечу.

– Вам нужно время подумать?

– Доктор… Лина. Я думал десять лет. – Пауза. – Просто пришлите билеты на почту. И ещё одну вещь.

– Да?

– Эта штука, которая у всех есть, а у меня нет. Вы сказали, она связана с восприятием. С тем, как люди чувствуют мир.

– Да.

– Значит… все эти годы, когда я стоял в толпе и не мог понять, почему все кричат, а я – нет. Когда все плакали на фильме, а я анализировал освещение. Когда моя мама обнимала меня, а я… я чувствовал тепло, но не чувствовал… – он не договорил. Повисло молчание. Потом: – Это потому что у них есть эта штука? Они чувствуют что-то, чего я не чувствую? Всю жизнь?

– Это наша рабочая гипотеза, – сказала Лина, и каждое слово было выверенным, научным, безопасным, и каждое было абсолютно недостаточным.

– Рабочая гипотеза, – повторил Дэн. – Ладно.

Он помолчал ещё три секунды. Лина считала.

– Знаете, что самое странное? Не то, что у меня чего-то нет. Это я и так знал – всю жизнь знал, что чего-то не хватает. Странное – то, что у всех остальных это есть. Что у моей мамы, у девушки за соседним столиком, у каждого человека на этой улице – есть что-то в голове, о чём никто не знает, что помогает им чувствовать друг друга, а я стою рядом и… не слышу.

Лина молчала. Она не умела утешать. Она знала это о себе – записала однажды в блокнот, сухо, как клинический факт: «не умею утешать, пункт 14 в списке коммуникативных дефицитов». Но сейчас она молчала не потому, что не знала, что сказать. А потому, что двадцатичетырёхлетний бариста из Портленда только что описал своё одиночество с точностью, на которую она – с тремя научными степенями и тринадцатью годами в нейробиологии – была не способна.

– Дэн, – сказала она наконец, – я не могу вам обещать, что мы найдём способ это исправить. Возможно, его нет. Но я могу обещать вам, что впервые за десять лет кто-то точно знает, что с вами. Не предполагает. Не ставит диагноз наугад. Знает. Это – структура, которой нет. Это – конкретно, измеримо, и реально. И вы – не статистический шум.

Пауза. Потом Дэн сказал:

– Пришлите билеты.

И повесил трубку.

Лина положила телефон на стол. За стеклянной стеной лаборатории Рэй рисовал диаграммы на белой доске – он нашёл доску, что было предсказуемо, – и его маркер скрипел с такой скоростью, будто идеи опережали руку, что тоже было предсказуемо.

Она посмотрела на экран, где медицинская карта Дэна Кёртиса была всё ещё открыта. Десять лет визитов. Шесть врачей. Ни одного ответа. И сейчас – первый.

Лина закрыла карту, открыла блокнот и записала: «17.03.2031. Первый контакт с живым "чистым". Дэниел Кёртис, 24, Портленд. Согласие на обследование получено. Прибытие – ожидаемо в течение недели.»

Потом, после паузы, добавила – не для отчёта, не для науки, для себя:

«Он десять лет знал, что ему чего-то не хватает. Теперь знает – чего. Лучше ли ему от этого?»

Она не подчеркнула вопрос. Она не знала ответа.

За окном Берлин жил своей жизнью. Люди шли по улицам, разговаривали, смеялись, ссорились – четыре миллиона мозгов, в каждом из которых фрактальная антенна принимала сигнал, о котором никто не знал. А где-то в Портленде двадцатичетырёхлетний бариста вернулся за стойку и варил кофе людям, которые чувствовали мир полнее, чем он, – всю жизнь, каждую секунду, – и не подозревали об этом.

Как и он – до этого утра.

Глава 4. Стекло

Женщина, которая знала, что с ним не так, пила чёрный кофе мелкими глотками и выглядела так, будто не спала трое суток.

Дэн наблюдал за ней из-за стойки, готовя латте для кого-то, чьё имя уже забыл, хотя написал его на стаканчике тридцать секунд назад. Лина Вебер сидела за угловым столиком у окна – тем самым, который Дэн мысленно называл «столик для людей, не ожидающих компании»: отодвинутый от прохода, с видом на парковку и мусорный бак, куда садились те, кому нужен был стол, а не атмосфера. Худая. Бледная. Тёмные круги под глазами, такие глубокие, что казались частью лица, а не симптомом усталости. Каштановые волосы, подстриженные неровно, – Дэн видел такие стрижки у людей, которые стригутся сами, потому что парикмахер – это двадцать минут разговоров ни о чём, а они не умеют разговаривать ни о чём. Свитер – серый, мешковатый, с вытянутыми рукавами, которые она натянула на ладони, как перчатки. Сидела прямо, но не напряжённо, а собранно – тело занимало минимум пространства, будто стараясь не мешать мозгу, который работал на полную мощность и не терпел отвлечений.

Она не смотрела в телефон, не читала, не разглядывала интерьер. Она смотрела в окно – но не на парковку. Взгляд был направлен наружу, но фокусировался внутри. Дэн знал этот взгляд. Он видел его в зеркале.

Он закончил смену в два. Снял фартук, вымыл руки, сказал Тони: «Я ухожу, подмени», – и Тони кивнул, не отрываясь от кофемолки, и Дэн подумал, что за полтора года совместной работы Тони ни разу не спросил, куда он уходит. Люди не задавали Дэну вопросов. Люди, по его наблюдениям, задавали вопросы тем, в чьих ответах были заинтересованы, а заинтересованность требовала ощущения связи, а связь требовала того, что у Дэна отсутствовало. Стекло работало в обе стороны: он не чувствовал их, они не замечали его. Симметрия, которая должна была утешать, но не утешала.

Он подошёл к угловому столику. Лина подняла глаза – быстро, цепко, оценивающе, и Дэн в долю секунды прочитал всё, что ему нужно было знать: расширенные зрачки (кофеин или недосып), лёгкое сужение глаз (оценка, не враждебность), микродвижение левой руки к ноутбуку на столе (защитный жест, она привыкла защищать свои данные). Она нервничала. Скрывала это хорошо – голос, когда она заговорила, был ровным, – но не от него. Дэн не чувствовал чужих эмоций, как чувствовали все остальные. Он их читал. По сокращению мышц, по темпу дыхания, по тому, как человек держит чашку. Компенсация, которой он учился всю жизнь, потому что прямой канал – тот канал, о котором он узнал четыре дня назад по телефону – у него не работал.