Эдуард Сероусов – Захват сенсориума (страница 16)

Первые данные появились через двадцать минут. При минус шестидесяти когерентность была – и это было ожидаемо: при достаточно низких температурах квантовые эффекты можно найти в чём угодно. При минус сорока – всё ещё была. При минус двадцати – была. Это тоже было объяснимо: некоторые белковые комплексы, например антенные системы фотосинтеза, демонстрируют когерентность до минус нескольких градусов. Рэй сам опубликовал об этом три статьи.

При нуле – когерентность была.

Рэй посмотрел на данные. Посмотрел на термометр. Ноль градусов. Граница таяния льда. Ни один биологический квантовый эффект, о котором он знал, не выживал при температуре выше нуля. Даже рекордный результат для фотосинтетических комплексов – работа Флеминга, 2007 год, – показывал когерентность при минус ста девяноста шести, в жидком азоте. Не при нуле.

Он продолжил поднимать температуру.

Пять градусов. Когерентность. Десять. Когерентность. Пятнадцать. Когерентность. Двадцать. Двадцать два. Комнатная температура. Когерентность.

Рэй встал, обошёл установку, проверил калибровку лазеров, проверил термопару, проверил фокусировку зондирующего импульса. Всё было в норме. Он сел обратно и посмотрел на экран, где график времени когерентности плавно поднимался – не падал, поднимался – с ростом температуры. Как если бы структура не просто сопротивлялась термальной декогеренции, а использовала тепловую энергию для поддержания квантового состояния.

Он продолжил.

Двадцать пять. Тридцать. Тридцать пять. Тридцать семь – температура человеческого тела. Когерентность не просто сохранялась. Она была максимальной. Время декогеренции при тридцати семи градусах было на три порядка – в тысячу раз – выше, чем при минус шестидесяти.

Рэй уставился на график. Он выглядел как пощёчина всему, что он знал о квантовой физике в биологических системах. Кривая когерентности росла с температурой, достигала максимума при тридцати семи градусах – как раз при физиологической норме – и образовывала плато. Структура была оптимизирована для работы при температуре тела. Не приспособлена, не случайно устойчива – оптимизирована. Как двигатель, рассчитанный на определённый режим.

Рэй поднял температуру дальше. Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок – начало клинически значимой лихорадки у человека. Когерентность – стабильна. Сорок один. Стабильна. Сорок два – порог, при котором начинается денатурация белков, при котором мозг получает необратимые повреждения, при котором, по всем законам биохимии, любая белковая структура должна терять третичную конфигурацию и разворачиваться, как разворачивается оригами, брошенный в кипяток.

При сорока двух градусах когерентность упала. Резко. Не потому что квантовое состояние разрушилось – потому что белок начал денатурировать. Структура умерла как белок, и только тогда перестала работать как квантовое устройство.

Рэй откинулся в кресле. Положил руки на колени. Левая нога стучала по полу – быстро, нервно, азбукой Морзе, которую никто не читал.

Первый эксперимент. Результат: квантовая когерентность в решётке не только сохраняется при физиологической температуре, но оптимизирована для неё. Время декогеренции – миллисекунды. В тысячу раз больше, чем предсказывает теория. В миллиард миллиардов раз больше, чем фемтосекундный порог, который Рэй столько лет называл непреодолимым.

Он не верил. Он не мог себе позволить верить, потому что один эксперимент – не доказательство. Один эксперимент – повод для второго.

Рэй открыл на компьютере протокол и ввёл параметры следующего теста.

Второй эксперимент: магнитное экранирование. Если когерентность поддерживается электромагнитным взаимодействием – магнитное экранирование должно её разрушить. Рэй поместил образец в мю-металлический контейнер – цилиндр из ферромагнитного сплава, ослабляющий внешние магнитные поля в десять тысяч раз. Потом – для верности – добавил сверхпроводящий экран: ниобиевый стакан, охлаждённый жидким гелием, обеспечивающий абсолютное экранирование от любых электромагнитных полей.

Измерение: когерентность при тридцати семи градусах, двойное экранирование.

Результат: без изменений. Когерентность – та же самая. Ни малейшего падения. Ни малейшего сдвига. Как если бы магнитного экранирования не было вообще.

Рэй проверил экранирование – внёс в контейнер калибровочный источник переменного магнитного поля, измерил ослабление. Десять тысяч раз для мю-металла. Полное подавление для сверхпроводника. Экранирование работало. Просто когерентность к нему не имела отношения.

Канал – не электромагнитный.

Рэй записал результат, закрыл глаза на три секунды – ровно три, он считал, – и открыл. Экран всё ещё светился данными. Данные всё ещё были невозможными.

Он позвонил Лине. Берлин, десять вечера. Она ответила мгновенно – не спала, разумеется, она, кажется, не спала вообще.

– Лина, два эксперимента. Первый: когерентность сохраняется при температуре тела. Не просто сохраняется – оптимизирована. Максимум при тридцати семи. Разрушается только при денатурации белка, при сорока двух. Второй: магнитное экранирование не влияет. Двойное – мю-металл плюс сверхпроводник. Нулевой эффект. Это не электромагнитная связь.

Пауза. Рэй слышал, как Лина дышит – ровно, контролируемо, как дышит человек, который удерживает себя от реакции.

– Рэй. Что это значит?

– Это значит, что структура в образце Айши поддерживает квантовую когерентность в условиях, в которых это физически невозможно. И что механизм когерентности – не электромагнитный.

– Какой тогда?

Рэй помолчал. Он знал ответ. Ему не нравился ответ.

– Если не электромагнитный – тогда вариантов немного. Гравитационный – маловероятно, масштаб не тот. Ядерный – исключено, нет подходящих частиц. Остаётся… – он сделал паузу, физически ощущая, как слово формируется во рту, как язык прижимается к нёбу, – …квантовая запутанность. Нелокальная корреляция. Состояния в структуре запутаны с чем-то, что не находится в образце. Что не находится в мозге. Что не находится здесь.

– Здесь – в смысле…

– В смысле – вообще. Нелокальность не знает расстояний. Запутанная пара может быть в соседней комнате или в другой галактике – корреляция одинаковая. Мгновенная. Не ограниченная скоростью света.

– Рэй, ты только что описал канал связи.

– Нет. – Он встал, начал ходить, телефон прижат к уху. – Запутанность – не канал связи в классическом смысле. Нельзя передать информацию через запутанность – это запрещено теоремой о невозможности коммуникации. Но… – он остановился, – …можно передать состояние. Корреляцию. Если структура в мозге запутана с чем-то внешним – они находятся в одном квантовом состоянии. Не обмениваются сообщениями. Являются одним и тем же. Два конца одной нити.

Тишина в трубке. Потом Лина сказала:

– Мне нужно, чтобы ты провёл третий эксперимент.

– Я знаю. Деструкция белка. Если когерентность поддерживается запутанностью с внешним субстратом – разрушение белковой структуры должно разорвать связь. И кривая декогеренции покажет, как именно связь разрывается.

– Когда?

– Сейчас.

Рэй повесил трубку и вернулся к установке. Тошнота не ушла – она переместилась ниже, в солнечное сплетение, и сидела там, тяжёлая, плотная, как проглоченный камень. Он не привык бояться данных. Данные были нейтральными – числа, графики, кривые. Данные не имели намерений. Но эти данные, он чувствовал, имели вес, который придавит его, если он не сумеет его удержать.

Третий эксперимент: химическая деструкция. Рэй приготовил раствор протеиназы К – фермента, расщепляющего белки. Эффективного, неспецифического, беспощадного: протеиназа К разрушает любой белок, резывая пептидные связи, как ножницы режут нитку. Если решётка – белковая структура, протеиназа К уничтожит её за минуты.

Он поместил образец в спектрометр при тридцати семи градусах. Зафиксировал базовый уровень когерентности – стабильный, высокий, невозможный. Потом ввёл раствор фермента через микроинъектор.

И стал смотреть.

Первые тридцать секунд – ничего. Когерентность стабильна. Протеиназа К начинала работу – Рэй знал кинетику, первые полминуты уходили на диффузию фермента к субстрату. Потом – первый сдвиг. Когерентность упала. Не резко – мягко, как начало вздоха. Минус два процента. Минус пять. Ферментация шла – белковые нити рвались, пептидные связи расщеплялись, структура разрушалась.

На второй минуте когерентность упала на двадцать процентов. На третьей – на сорок. Кривая шла вниз. Ожидаемо. Разрушь белок – разрушишь когерентность. Простая, понятная, успокаивающая логика.

Потом кривая остановилась.

Рэй наклонился к экрану. Когерентность застыла на шестидесяти процентах от базового уровня. Ферментация продолжалась – он видел это по контрольным показателям: концентрация свободных аминокислот в растворе росла, белок разрушался. Но когерентность не падала. Горизонтальная линия. Плато. Как если бы что-то удерживало оставшиеся шестьдесят процентов связей, не позволяя им распасться.

Десять секунд. Двадцать. Плато.

Потом – падение. Резкое: с шестидесяти до сорока пяти процентов за две секунды. И – снова плато. Сорок пять процентов. Стабильно. Тридцать секунд ничего не происходит.

Потом – ещё одно падение. С сорока пяти до тридцати. Плато. Пауза. Падение до двадцати. Плато. Пауза.