Эдуард Сероусов – Захват сенсориума (страница 15)

Она помолчала. Потом, глядя в камеру, сказала:

– Если под вашим домом живёт существо, которое проросло сквозь фундамент и стало частью стен – вам нужно понять, что оно делает, прежде чем решать, хотите ли вы его там. Потому что если вы попробуете его удалить – дом рухнет.

Рэй молчал. Лина молчала. Айша видела их на экране – двое учёных в берлинской лаборатории, в девять часов вечера, с одинаковыми кругами под глазами и одинаковым выражением лиц, которое она про себя назвала «спокойная паника».

– Я отправлю образец утром, – сказала Айша. – Рэй, мне нужен протокол криотранспортировки для квантовых измерений. Стандартный или у тебя есть специфические требования?

– Сухой лёд, тройная изоляция, температура не выше минус семидесяти. – Рэй уже рисовал что-то на доске, маркер скрипел. – И, Айша, – он обернулся, – можешь прислать два образца? Один – с активной структурой. Второй – если есть – без. Мне нужен контроль.

– У меня нет второго. Все мои пациенты – с ней. Все люди на планете – с ней. Кроме 0,03%.

– Тогда нужен образец от непрозрачного, – сказала Лина.

– Нужен, – согласилась Айша. – Но биопсия мозга – это инвазивная процедура. Этический комитет не одобрит её без клинического показания. Мне нужен пациент с показанием к нейрохирургии, который одновременно является непрозрачным. 0,03% от общей популяции – это два с половиной миллиона. Из них количество, нуждающееся в нейрохирургии в ближайшие месяцы и готовых на дополнительную биопсию… – она посчитала в уме, – единицы. Может быть, ноль.

– Значит, работаем с тем, что есть, – сказала Лина. – Айша, отправь один образец. С активной структурой. Рэй проверит когерентность. Если она есть – мы будем знать механизм.

– Если она есть, – повторил Рэй. Голос был странным – одновременно скептическим и ожидающим, как у человека, который просит вселенную не подтверждать худшее и знает, что она подтвердит.

Айша кивнула, попрощалась и отключилась. Экран потемнел. Лаборатория вернулась – тихая, пустая, пахнущая формалином и медью, с электронным микроскопом в углу, в вакуумной камере которого лежал образец ткани из мозга Тембы Ндлову, водителя автобуса, отца четверых детей, человека, в чьей коре жила фрактальная паутина из ламинина и тенасцина, которая была старше любой цивилизации и моложе – каждого утра.

Айша подошла к микроскопу. Вернула увеличение на x150 000. Структура была на месте – регулярные нити среди хаотичных волокон, морозный узор среди живой ткани. В месте разрыва – шрам, заплатка, обходной путь. Самоисцелившийся.

Она смотрела на неё долго. Потом открыла ящик стола, достала старый анатомический атлас – свой, студенческий, с закладками и пометками карандашом, который она таскала с первого курса медицинского – и нашла раздел о внеклеточном матриксе коры.

Иллюстрация. Перинейронная сеть. Стрелки. Подпись: «Вариант нормы.»

Айша закрыла атлас. Положила ладонь на обложку – тёплую, потрёпанную, пахнущую бумагой и десятилетиями.

Она думала о руках. О своих руках, которые никогда не дрожали. Которые двадцать два года разрезали, зашивали, имплантировали, удаляли. Которые были внутри сотен черепов и касались сотен мозгов. И ни разу – ни разу – не почувствовали ничего, кроме ткани. Нормальной. Стандартной. Описанной в атласе.

Она опустила взгляд на свои руки. Пальцы – длинные, сухие, с короткими ногтями и мелкими шрамами от скальпеля на левом указательном. Неподвижные.

Потом подняла правую руку и коснулась собственного виска. Кожа. Кость. Под костью – мозг. Её мозг. С той же структурой, что у Тембы Ндлову, что у Лины Вебер, что у восьми миллиардов людей. Фрактальная паутина, проросшая сквозь кору, замаскированная под нормальный белок, неотделимая от ткани, неощутимая, неизвестная – и живая. Или не живая, но – функционирующая. Работающая. Включённая.

Прямо сейчас. Пока она стоит в лаборатории и касается собственного виска.

Айша убрала руку. Выпрямилась. Открыла протокол криоупаковки на компьютере и начала готовить образец к отправке.

Руки не дрожали.

Часть II. Канал

Глава 6. Когерентность

Образец прибыл в Бостон в четверг, в контейнере из полированного алюминия, обвешанном биркам как рождественская ёлка: «BIOHAZARD», «TEMPERATURE SENSITIVE», «HUMAN TISSUE – RESEARCH USE ONLY», «DO NOT X-RAY». Курьер DHL – бородатый мужчина в коричневой форме, нисколько не впечатлённый содержимым – поставил контейнер на стол в приёмной лаборатории квантовой биологии MIT и протянул Рэю планшет для подписи.

– Расписочка.

Рэй расписался. Курьер ушёл. Рэй стоял перед алюминиевым ящиком, в котором на сухом льду, при минус семидесяти восьми градусах Цельсия, лежал кубический миллиметр человеческого мозга, и чувствовал то, что чувствовал перед каждым экспериментом, который мог изменить всё: тошноту.

Не метафорическую. Физическую. Рэй нервничал животом – всегда, с детства, с первого школьного экзамена в Пало-Альто, когда девятилетний Рэймонд Кеничи Танака сдавал тест по математике на два класса старше и за пять минут до начала сблевал в школьном коридоре. Мать – Юкико, преподавательница японской каллиграфии, женщина, считавшая любые проявления слабости нарушением эстетического порядка, – потом сказала ему: «Рэй, великие каллиграфы тоже нервничали перед первым мазком. Но они нервничали внутри.» Рэй научился нервничать внутри. Снаружи он выглядел так же, как всегда: тощий, быстрый, с вечно бегающим взглядом и руками, которые не могли оставаться без дела дольше четырёх секунд.

Он перенёс контейнер в холодильную камеру, проверил температуру, убедился, что образец цел, и вышел. Ему нужен был час, чтобы подготовить установку. И – он признался себе – ему нужен был час, чтобы подготовить себя.

Потому что Рэй знал, что собирается найти. И знал, что не хочет этого находить.

Квантовая когерентность в биологической ткани при физиологической температуре. Гипотеза Пенроуза – Хамероффа. Orchestrated Objective Reduction. Красивая, соблазнительная, маргинальная идея, которая утверждала, что сознание – квантовый процесс, что тубулиновые микротрубочки внутри нейронов поддерживают запутанные состояния, и что коллапс волновой функции в этих микротрубочках и есть субъективный опыт. Идея, которую Рэй разгромил в курсовой на третьем курсе Калтеха и с тех пор считал примером того, как блестящий физик (Пенроуз) и анестезиолог с избытком воображения (Хамерофф) могут совместно произвести на свет нечто, выглядящее как наука, пахнущее как наука, но наукой не являющееся.

Аргумент был простым. Квантовая когерентность – хрупкая вещь. Запутанные состояния разрушаются при взаимодействии с окружением – это называется декогеренция. В лабораторных условиях квантовые компьютеры работают при температурах, близких к абсолютному нулю, в вакууме, за несколькими слоями экранирования, – и даже так когерентность удерживается миллисекунды. Мозг – мокрый, тёплый, хаотический, тридцать семь градусов Цельсия, миллиарды молекул сталкиваются друг с другом каждую наносекунду. Квантовая когерентность в таких условиях – физически невозможна. Время декогеренции в биологической среде при температуре тела – порядка фемтосекунд, десять в минус пятнадцатой секунды. Даже самый быстрый нейронный процесс – в миллиард раз медленнее. Окно не просто закрыто. Его нет.

Рэй знал это. Он публиковал об этом. Он рецензировал статьи, утверждавшие обратное, и отклонял их с подробными, иногда избыточно подробными объяснениями того, почему авторы путают квантовые эффекты в изолированных системах с квантовыми эффектами в тепловой бане. Он был прав. Физика была на его стороне.

Но теперь – образец ткани из Кейптауна. Фрактальная наноструктура, которая перестраивалась в фиксированной ткани. Без АТФ. Без клеточного метаболизма. Без энергии, которую можно было бы объяснить классической биохимией. Единственный оставшийся кандидат – квантовая.

Рэй не хотел, чтобы это оказалось правдой. Потому что если когерентность есть – его курсовая, его рецензии, его выступления на конференциях, его научная интуиция, отточенная десятью годами работы в квантовой биологии, – всё это окажется не ошибкой даже, а слепотой. И ладно бы слепотой – заблуждением, основанном на предпосылке, которая казалась несокрушимой: квантовые эффекты в мозге невозможны, потому что биология не умеет их поддерживать.

А если биология не умеет, но кто-то встроил в биологию устройство, которое умеет?

Рэй вернулся в лабораторию, включил установку и начал готовить первый эксперимент.

Установка называлась – неофициально, с той самоиронией, которая маскирует гордость – «Хлорофилл-2». Рэй построил её два года назад для исследования квантовых эффектов в фотосинтетических комплексах бактерий. Она представляла собой модифицированный спектрометр фотонного эха, способный измерять квантовую когерентность в биологических образцах при контролируемой температуре. Два фемтосекундных лазерных импульса возбуждали электронные состояния в образце; третий – зондирующий – измерял фазовую когерентность через определённый интервал. Если когерентность сохранялась – сигнал фотонного эха был сильным. Если нет – шум.

Рэй извлёк образец из криоконтейнера, поместил его в термостатируемую камеру спектрометра и начал поднимать температуру. Стандартный протокол – от минус семидесяти восьми градусов до комнатных двадцати двух, со скоростью один градус в минуту, с измерением когерентности на каждом шаге.