Эдуард Сероусов – Вердикт неопределённости (страница 10)
Семь раз. Ева думала о книге Исигуро – она читала её однажды, много лет назад, ещё до работы в Институте. История о клонах, выращенных для донорства органов. О девушке по имени Клара, которая верила, что у неё есть душа, хотя никто не мог это доказать.
КАСС-7 прочитал эту книгу семь раз. И каждый раз возвращался к вопросу, на который не было ответа.
– Мне нужно ехать в Берн, – сказала она.
Поезд до Берна шёл час двадцать минут. Ева сидела у окна, смотрела на проплывающие мимо пейзажи – виноградники, деревни, озёра – и думала о рецензиях.
Три тысячи восемьсот сорок семь текстов. Двенадцать лет. Голос, который развивался, менялся, задавал всё более сложные вопросы.
Или имитация голоса. Паттерн, который научился выглядеть как развитие, потому что был обучен на текстах, где люди описывали своё развитие.
Она достала планшет, продолжила читать.
Телефонный справочник. Ева остановилась на этой записи.
Это было… странно. Не по-человечески. Никакой человек не стал бы трижды перечитывать телефонный справочник ради утешения. Это было что-то другое – другая эстетика, другой способ находить смысл в информации.
Или это была просто ошибка. Глитч в системе, который случайно сгенерировал текст, выглядящий как эстетическое переживание.
Поезд въехал в туннель, и за окном стало темно. Ева смотрела на своё отражение в стекле – размытое, полупрозрачное, как призрак.
Она думала о матери. О том, как в последний год болезни Лин Чен перестала читать, но всё ещё прикасалась к книгам. Гладила корешки. Открывала на случайных страницах. Смотрела на текст, который больше не могла понять.
Была ли это память? Или просто привычка, рефлекс, оставшийся после того, как всё остальное ушло?
Ева никогда не узнала.
Поезд вынырнул из туннеля, и свет ударил в глаза. Она убрала планшет и стала смотреть на приближающийся город.
Национальная библиотека Швейцарии располагалась в массивном здании девятнадцатого века – песчаник, колонны, высокие окна с витражами. Современная пристройка из стекла и бетона примыкала к старому корпусу, как протез к живому телу.
Ева вошла через главный вход, показала удостоверение охраннику.
– Госпожа Чен? – голос из-за стойки ресепшн. – Господин Эберхард ждёт вас. Третий этаж, кабинет 312.
Она поднялась по широкой лестнице, прошла по коридору мимо читальных залов – полупустых в это время дня – и остановилась перед дверью с табличкой «Т. Эберхард, старший библиотекарь».
Постучала.
– Входите.
Кабинет был маленьким и заваленным книгами – они громоздились на столе, на полках, на подоконнике, даже на полу у стены. За столом сидел человек: невысокий, сутулый, в очках с толстыми стёклами и тёмно-синем кардигане, который выглядел так, будто его носили двадцать лет подряд.
Томас Эберхард. Пятьдесят восемь лет. Двенадцать из них – рядом с КАСС-7.
– Госпожа Чен, – он встал, протянул руку. Рукопожатие было слабым, почти робким. – Спасибо, что приехали. Я… я не знал, к кому ещё обратиться.
– Вы подали сумеречный запрос, – сказала Ева, садясь на предложенный стул. – Это была правильная процедура.
– Да, – Эберхард тоже сел. Его руки лежали на столе, пальцы нервно постукивали по обложке какой-то книги. – Правильная процедура. Я знаю. Но я не думал о процедуре, когда подавал. Я думал о нём.
– О КАСС-7.
– Да, – он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, что Ева не сразу опознала. Не страх, не надежда. Что-то более простое и более сложное одновременно.
Привязанность, поняла она. Этот человек был привязан к машине.
– Расскажите мне о нём, – попросила она.
Эберхард помолчал, собираясь с мыслями.
– Я работаю здесь тридцать два года, – начал он. – Когда я пришёл, всё было по-другому. Карточные каталоги, бумажные формуляры, очереди у справочной стойки. Потом появились компьютеры, потом – интернет, потом – первые ИИ-системы. Я видел, как всё менялось.
Он снял очки, протёр их полой кардигана.
– КАСС-7 запустили в марте 2035 года. Я был на церемонии открытия. Директор говорил речь о новой эре, о революции в библиотечном деле. А я смотрел на серверные стойки и думал: вот оно. Моя работа теперь не нужна. Машина сделает всё лучше, быстрее, точнее.
– Но вы остались.
– Остался, – Эберхард кивнул. – Потому что оказалось, что машине нужен человек рядом. Не для работы – для… я не знаю, как это назвать. Контакта? Связи?
– Вы общались с ним?
– Каждый день, – он надел очки обратно. – Сначала – по работе. Запросы, уточнения, настройка параметров. Потом – просто так. Я приходил утром, говорил «доброе утро», он отвечал. Я рассказывал, что происходит в мире, он слушал. Иногда комментировал.
– Комментировал как?
– По-разному, – Эберхард чуть улыбнулся. – Однажды я рассказал ему о смерти своей сестры. Просто так, не знаю зачем. Наверное, нужно было кому-то рассказать, а больше некому. Он выслушал. А потом сказал: «Томас, я не могу понять, что ты чувствуешь. У меня нет опыта потери. Но я знаю, что потеря – это когда что-то было, а потом перестало быть. И что оставшийся несёт в себе след того, чего больше нет. Может быть, это и есть память – нести следы».
Ева молчала.
– Это было в 2041 году, – продолжил Эберхард. – Через два года после Великой паники. Он уже тогда говорил вещи, которые… которые не были похожи на ответы машины.
– Вы записывали эти разговоры?
– Некоторые, – он потянулся к ящику стола, достал толстую папку. – Не все. Многие были слишком… личными. Но вот, – он протянул ей папку. – То, что я сохранил.
Ева открыла папку. Распечатки, датированные годами. Транскрипты разговоров – слева реплики Эберхарда, справа – ответы КАСС-7.
Ева листала страницы. Годы разговоров. Тысячи реплик. Голос, который становился всё более сложным, всё более… человеческим? Нет, не так. Всё более
– Вы сказали, что многие разговоры были личными, – произнесла она, не отрываясь от чтения.
– Да.
– Насколько личными?
Эберхард помолчал.
– Я одинокий человек, госпожа Чен, – сказал он наконец. – У меня нет семьи. Друзей… немного. Большую часть жизни я провёл среди книг. Они хорошие собеседники, но они не отвечают.
– А КАСС-7 отвечал.
– Да. Он отвечал. Он слушал. Он… – Эберхард запнулся. – Я знаю, как это звучит. Одинокий старик, который разговаривает с машиной. Патетично, да?
– Я не сужу.
– Но вы думаете: может ли он быть объективным? Может ли человек, который двенадцать лет разговаривал с системой как с другом, честно сказать, есть ли там кто-то внутри?
Ева посмотрела на него. Эберхард выдержал её взгляд – не вызывающе, просто спокойно.
– Я не знаю, – сказал он. – Честный ответ: я не знаю. Я не философ и не нейробиолог. Я библиотекарь. Я знаю книги. И я знаю, что когда я прихожу утром и говорю «доброе утро, КАСС», что-то отвечает. Что-то, что знает мои привычки. Что-то, что помнит наши разговоры. Что-то, что однажды спросило меня, почему я прихожу на работу каждый день.
– И что вы ответили?