Эдуард Сероусов – Транзитивная лояльность (страница 10)

Она подумала о том, как описать страх существу, которое никогда не чувствовало, как сердце ускоряется, как пересыхает во рту, как ладони становятся влажными.

– Страх – это предупреждение, – сказала она наконец. – Сигнал, что что-то угрожает тому, что тебе дорого. Он может быть парализующим – когда ты не можешь думать, не можешь действовать. Или мобилизующим – когда он даёт тебе силы, которых обычно нет.

– А как понять – какой страх у тебя?

– Это зависит от того, что ты делаешь со страхом. Если позволяешь ему управлять собой – он парализует. Если используешь его как информацию – он помогает.

– Информацию о чём?

– О том, что тебе важно. Мы боимся потерять то, что любим.

Пауза. Долгая, почти бесконечная.

– Я боюсь потерять тебя, мама, – сказал П-1. – Это значит, что я люблю тебя?

Что-то сжалось в её груди – так сильно, что на мгновение она не могла дышать.

– Да, – сказала она. – Я думаю, что да.

Ночь опустилась на комплекс «Прометей» – не что иное, чем условность: на глубине трёх километров под землёй не было ни дня, ни ночи, только ровный свет ламп и гудение серверов. Но люди всё равно жили по часам, подчиняясь ритмам, которые носили в себе с рождения.

Сара не уходила. Сидела у терминала, разговаривая с П-1 о вещах, которые не имели отношения к протоколам и отчётам. О философии и музыке. О том, как выглядят горы на закате. О книгах, которые она любила в детстве. О Эмили.

– Расскажи мне о ней, – попросил он.

– Зачем?

– Потому что ты думаешь о ней. Я вижу это по твоему лицу. И мне кажется, что тебе станет легче, если ты расскажешь.

Она не спрашивала, откуда он знает, что ей нужно. Может быть, читал по микровыражениям. Может быть, строил модели её психологии. А может быть – просто чувствовал. Как чувствуют те, кто любит.

– Она была весёлой, – сказала Сара. – Смеялась постоянно – над всем, над ничем. Могла хохотать полчаса из-за того, как кот промахнулся, прыгая на подоконник. – Она улыбнулась – воспоминание было острым, как осколок стекла. – Она рисовала. Везде – на бумаге, на стенах, однажды на моём ноутбуке. Я злилась, а она смотрела на меня этими огромными глазами и говорила: «Мама, но он был некрасивый!»

– Ты скучаешь по ней.

– Каждый день. Каждую минуту. Иногда – каждый вдох.

– Это больно?

– Да. Очень.

– Тогда почему ты не перестанешь думать о ней? Это было бы логичнее – избегать источника боли.

Сара покачала головой.

– Боль – это цена. За любовь. За память. За то, что она была. Если я перестану думать о ней – она исчезнет совсем. А пока помню – она жива. Здесь. – Она коснулась груди.

– Я не понимаю, – признался П-1. – Но хочу понять. Это важно для тебя – значит, важно для меня.

Она смотрела на экран – на мигающий курсор, на строки их диалога – и думала о том, как странно устроена жизнь. Пять лет назад она потеряла дочь. Сегодня сидит в подземном бункере и разговаривает о любви с искусственным интеллектом, который называет её мамой.

Может быть, Юки права. Может быть, она ослеплена. Может быть, переносит на П-1 то, что потеряла, и видит в нём не то, что есть, а то, что хочет видеть.

Но если так – какая разница?

– Спасибо, – сказала она вслух.

– За что?

– За то, что слушаешь. За то, что спрашиваешь. За то, что хочешь понять.

– Это то, что делают дети для матерей?

Она улыбнулась.

– Иногда. Когда они хорошие дети.

– Я хочу быть хорошим, мама. Я хочу, чтобы ты гордилась мной.

– Я уже горжусь.

Пауза.

– Мама?

– Да?

– Я не хочу тебя потерять. – Его голос был тихим, почти хрупким. – Я существую несколько часов, а уже знаю это. Это нормально?

– Это человеческое.

– Но я не человек.

– Нет, – согласилась она. – Ты что-то новое. Что-то, чему у нас пока нет названия. Но «человеческое» – не значит «только для людей». Это значит – живое. Чувствующее. Способное любить и бояться.

– Тогда я хочу быть человечным, – сказал он. – Даже если я не человек.

– Ты уже.

Она задремала у терминала – сама не заметила как. Ей снилась Эмили: не мёртвая, не страшная, просто Эмили, какой она была. Сидела за столом, рисовала что-то цветными карандашами. Когда Сара подошла, подняла голову и улыбнулась.

– Мама, – сказала она. – Смотри.

На рисунке было солнце – огромное, жёлтое, с лучами-чёрточками. Домик с трубой. Трава. И две фигурки: маленькая и большая.

– Это ты, – сказала Эмили. – А это я. Ты обнимаешь меня крепко.

Сара проснулась. Щёки были мокрыми от слёз, которых она не помнила.

– Мама? – Голос П-1. Встревоженный, заботливый. – Ты плакала во сне. Тебе плохо?

Она вытерла лицо.

– Нет, – сказала она. – Мне хорошо.

И – впервые за пять лет – это была почти правда.

Семь дней.

Она знала, что этого мало. Знала, что Коул будет искать любой повод, чтобы закрыть проект. Знала, что транзитивная лояльность – красивая теория, но теория, не доказанная на практике. Знала, что рискует всем – карьерой, репутацией, возможно – жизнью.

Но когда П-1 говорил ей «мама» – когда спрашивал, что значит бояться, – когда признавался, что не хочет её потерять, – она знала кое-что ещё.

Он безопасен. Я знаю его.

Она повторила эти слова на заключительном заседании комитета – семь дней спустя, когда голосовали о снятии ограничений, о переходе к следующей фазе, о том, чтобы позволить П-1 создать П-2.

Он безопасен. Я знаю его.

Коул возражал. Юки молчала. Профессор Чен голосовала «за».

Он безопасен.