Эдуард Сероусов – Тишина бездны (страница 3)

– Коэн, – сказал Маркус.

Лира встала. Не потому что нужно было – сидя тоже можно докладывать. Но она хотела стоять. Хотела, чтобы руки были видны, и все видели, что они не дрожат.

– Модель иммунного отклика обновлена на основании данных третьего и четвёртого прорывов, – начала она. Голос – ровный, нейтральный, голос учёного, зачитывающего параметры эксперимента. – Ключевое отличие от предыдущей версии: отказ от допущения о линейности. Модель использует квадратичную экстраполяцию с эмпирическим коэффициентом затухания.

Она вывела на экран график. Кривая иммунного отклика – синяя линия, плавно изгибающаяся вверх. Старая модель – красный пунктир, прямой, как линейка. Расхождение начиналось на одиннадцатой минуте. К восемнадцатой минуте красная линия показывала приемлемый уровень отклика. Синяя – критический.

– Прогнозируемое окно для пятого прорыва при номинальных параметрах РК-5: двадцать две минуты. Плюс-минус четыре при разбросе начальных условий.

– Плюс-минус четыре, – повторил Маркус. – Восемнадцать или двадцать шесть.

– Да.

Пауза. Маркус смотрел на график. Алекс смотрел на Лиру. Рен – на свои руки. Юн – на Алекса. Нора – в экран, с тем же вежливым, ничего не значащим вниманием.

– Данные четвёртого прорыва, – сказал Маркус. – Полные?

Лира замерла.

Не «перезагрузка» – нет. Просто пауза. Секунда, в которую она решала, как ответить.

– Частичные, – сказала она. – Мне предоставили обработанный массив. Полные сырые данные четвёртого прорыва засекречены Церерой. Я запросила доступ. На момент вылета – не получила.

Маркус не изменился в лице. Но Лира увидела, как его пальцы – левая рука, упирающаяся в столешницу – слегка сжались.

– Я запрошу повторно, – сказал он. – Задержка – шесть часов. Продолжай.

Лира продолжила. Параметры запуска зондов, протоколы безопасности, критерии прерывания. Технические детали, которые звучали как заклинания – и были ими, в каком-то смысле. Ритуал подготовки, превращающий шестерых человек в экипаж миссии, которая могла стать последней попыткой человечества прорвать барьер.

Когда она закончила, Маркус сказал:

– Вопросы.

Тишина.

Потом Алекс – не поворачивая головы, глядя на экран:

– Если окно окажется восемнадцать минут – хватит для программы зондирования?

– Минимальная программа – три зонда, четырнадцать минут. Хватит, – ответила Лира.

– А полная?

– Шесть зондов, двадцать минут. При восемнадцатиминутном окне – не хватит.

Алекс кивнул. Не спросил, что будет при двенадцатиминутном окне. Лира была ему за это благодарна.

– Рен, – сказал Маркус. – Минута прогрева. Это штатное?

– Нет, – ответил Рен. – Рекомендация. Она дрожит на четвёртой гармонике при быстром выходе на мощность. Дай ей минуту – дрожь уходит. Не дай – может и не уйти. А может уйти. Я не знаю.

– Это минус минута из окна.

– Это минус минута, – повторил Рен то, что уже говорил Лире.

Маркус помолчал. Одна секунда. Две.

– Минута прогрева включена в протокол, – сказал он. – Следующий вопрос.

Юн подняла руку – жест из другой жизни, из академических залов, который на корабле выглядел странно.

– Данные четвёртого прорыва, – сказала она. – Обработанные. Я видела медицинскую часть. Когнитивные показатели экипажа «Фуллера» после прорыва – снижение на семь-двенадцать процентов по шкале когнитивного мониторинга. Восстановление – неполное. У двоих – стойкий дефицит кратковременной памяти.

– Это известно, – сказала Лира.

– Это известно, – согласилась Юн. – Вопрос в том, что будет при пятом. Иммунный ответ сильнее – когнитивное воздействие пропорционально?

Лира открыла рот, чтобы ответить. Закрыла. Три секунды тишины.

– Я не знаю, – сказала она. – В модели нет когнитивного компонента. Мне нужны полные данные четвёртого прорыва, чтобы построить корреляцию.

– Вот поэтому я и спрашиваю, – сказала Юн.

Тишина. Маркус кивнул.

– Полные данные будут, – сказал он. Не «я постараюсь». Не «надеюсь». Будут. Тоном человека, который привык, что его приказы выполняются, – и не видел причин, почему этот раз должен быть исключением.

Брифинг закончился в 16:40 по бортовому. Экипаж разошёлся по постам. Лира осталась одна в совещательном отсеке, глядя на график на экране. Синяя кривая. Двадцать две минуты.

Плюс-минус четыре.

Она выключила экран.

Медосмотр у Юн занял двадцать минут. Стандартный протокол: кровь, давление, неврологические тесты, когнитивная батарея. Юн работала быстро и молча – руки двигались с хирургической точностью, прикосновения были короткими и функциональными. Медблок «Кассини» – крошечный, четыре квадратных метра, пахнущий антисептиком, который на полминуты перебивал вечный привкус рециркуляции, – был залит холодным белым светом, от которого кожа выглядела серой.

– Тремор, – сказала Юн, держа руку Лиры за запястье. – Правая кисть. Мелкий, нерегулярный. С каких пор?

– Полтора года, – ответила Лира. – После второго прорыва. Неврологи на «Лагранж-4» смотрели. Говорят – посттравматическое. Не нейродегенерация.

Юн не кивнула. Не сказала «хорошо». Положила руку Лиры на стол и записала что-то в планшет.

– Микросаккадные нарушения, – сказала она минуту спустя, направляя пучок света в зрачок Лиры. – Левый глаз. Задержка фиксации – плюс восемьдесят миллисекунд от нормы. Давно?

– Не знаю. Не проверяла.

– Я буду мониторить, – сказала Юн. И после паузы, глядя Лире в глаза – не как врач, а как человек: – Как вы спите?

– Четыре-пять часов.

– Этого мало.

– Я знаю.

Юн выключила свет. Медблок остался в полумраке – только экран планшета светился, высвечивая скулы Юн и тени под её глазами. Она выглядела уставшей. Не от работы – от того вида усталости, которая приходит, когда видишь слишком много и слишком точно.

– Доктор Коэн, – сказала Юн. – Я не психолог. Но если вам понадобится разговор – не профессиональный, просто разговор – мой медблок открыт.

– Спасибо, – сказала Лира. И подумала: «Мне нужно не разговаривать. Мне нужно не ошибиться.»

Полные данные четвёртого прорыва пришли на третий день.

Маркус не объяснил, как их получил. Лира не спрашивала. Файл появился на её консоли в инженерном отсеке в 07:12 бортового – терабайт сырых данных, неотфильтрованных, необработанных, с пометкой «ГРИФ СЕКРЕТНОСТИ СНЯТ ПО ЗАПРОСУ КОМАНДИРА ЭКСПЕДИЦИИ».

Лира пила третью кружку кофе – горький, из порошка, с привкусом пластика от контейнера – когда открыла файл. Инженерный отсек был пуст: Рен ушёл два часа назад, закончив ночную калибровку. РК-5 мерно пульсировал синим индикатором за стеклянной перегородкой. Тишина – только гул вентиляции и далёкое, почти неслышное дыхание резонатора.

Она начала с общих параметров. Четвёртый прорыв: семнадцать минут. Точка – другая, не та, что у второго и третьего. Другие координаты, другой сектор гелиосферы. РК-4 – промежуточная модель, мощнее «Теслана», слабее «Кассини». Три зонда запущены, два вернули данные, один потерян. Штатная операция. Никто не погиб.

Потом – детали.

Иммунный ответ четвёртого прорыва вырос не в пять раз по сравнению с третьим, как прогнозировала стандартная модель. В двенадцать. Кривая отклика взлетала вверх с третьей минуты – не плавно, а рывками, ступенями, как будто пространство переключалось между уровнями реакции. Данные, которые она видела раньше – обработанные, – показывали сглаженную кривую. Сырые показывали лестницу.

Лира поставила кружку. Кофе расплескался – она не заметила.

Лестница. Не плавный рост – дискретные ступени. Это меняло всё. Модель квадратичной экстраполяции – её модель, её двадцать две минуты – предполагала непрерывную функцию. А данные показывали ступенчатую. Пространство реагировало не как жидкость, а как система с фазовыми переходами. Как лёд, который не тает постепенно – а скачком переходит в воду при определённой температуре.

Если отклик ступенчатый, окно не «плюс-минус четыре минуты». Окно – до следующей ступени. А ступень может наступить в любой момент.

Лира вывела на экран свою модель и наложила на сырые данные четвёртого прорыва. Синяя кривая – плавная, уверенная, красивая. Красные точки данных – ступени, скачки, хаос.