Эдуард Сероусов – Тишина бездны (страница 15)

– Я была в инженерном, – сказала Лира. – В трёх метрах от РК. Рен – в двух. Маркус – на мостике, это сорок метров. Алекс – кокпит, тридцать пять метров. Вы – медблок, двадцать метров. Нора – нижний уровень, пятнадцать.

– Дайте мне час, – сказала Юн. – Я проверю всех и сопоставлю.

Рен пришёл третьим.

Он сел на койку, положил калибровочные перчатки рядом с собой – аккуратно, как ценный инструмент – и протянул руку для забора крови.

– Как она? – спросил он.

– Кто? – Юн наложила жгут.

– РК. Я имею в виду – как данные? Зонды передали что-то интересное?

Юн ввела иглу. Рен не заметил – его внимание было на вопросе, а не на теле.

– Вы спрашиваете о данных прорыва у врача, – сказала Юн.

– Вы единственная, кого я встретил по дороге. Коэн не выходит из инженерного. Варда спит. Маркус – на мостике, а мостик – территория. Вы – нейтральная полоса.

Юн сняла жгут. Наклеила пластырь. Провела неврологический осмотр: рефлексы – в норме, координация – в норме, слух – правое ухо, лёгкое снижение на высоких частотах, не новое, было в базовых.

Когнитивный тест. Рен проходил его нетерпеливо, но добросовестно.

Числовые – девяносто два. Пространственное – девяносто. Память – девяносто один. Реакция – девяносто три.

Снижение – от семи до десяти процентов. Больше, чем у Лиры. Меньше, чем у Алекса – нет, погоди. Юн перепроверила. У Алекса – шесть-двенадцать. У Рена – семь-десять. Диапазоны пересекаются. Но Рен был ближе к РК, чем Алекс. Два метра против тридцати пяти.

Корреляция пока не складывалась – или складывалась иначе, чем она думала. Юн записала и отложила выводы.

– Рен, – сказала она. – Вибрация от РК. Когда вы работаете с ним – вы чувствуете её руками?

– Всегда. Через перчатки, через консоль, через стекло. Она говорит через вибрацию.

– Четвёртая гармоника. Та, что дрожала при прорыве. Вы почувствовали что-нибудь необычное?

Рен задумался. Потёр большой палец о средний – жест, который Юн уже видела на брифинге.

– На шестнадцатой минуте – или семнадцатой, я не запомнил – резервный контур дал странную вибрацию. Не внешнюю, от иммунного ответа. Внутреннюю. Как будто кто-то тронул настройку. Я списал на перегрев.

– Но вы не уверены, что это был перегрев.

– Я не уверен ни в чём, что касается РК при полной нагрузке. Мы первые, кто гонял пятое поколение в боевом режиме. Данных нет. Я работаю по интуиции.

– И ваша интуиция говорит?

Рен помолчал. Посмотрел на свои перчатки, лежавшие на койке.

– Моя интуиция говорит, что вибрация была не от перегрева. Но я не знаю, от чего. – Он поднял глаза. – Зачем вам это? Вы врач, не инженер.

– Я пытаюсь понять, что именно повреждает экипаж, – сказала Юн. – Если это иммунный ответ пространства – одна модель. Если это побочный эффект работы РК – другая. Разница – в том, можно ли защититься.

Рен кивнул. Забрал перчатки и ушёл – не к себе, Юн слышала его шаги по коридору в сторону инженерного отсека. К машине. Проверить, всё ли в порядке.

Маркус пришёл четвёртым. Сел. Рукав. Рука. Кровь. Ни слова – он ждал, пока Юн начнёт.

Когнитивный тест: снижение – три-пять процентов. Минимальное. Маркус был на мостике, в сорока метрах от РК. Самая дальняя точка на корабле.

Юн зафиксировала: три-пять процентов на сорока метрах. Семь-десять на двух метрах (Рен). Два-семь на трёх метрах (Лира). Шесть-двенадцать на тридцати пяти метрах (Алекс).

Лира – три метра от РК, минимальное снижение. Алекс – тридцать пять метров, максимальное снижение. Это не коррелировало с расстоянием. Это коррелировало с чем-то другим.

– Маркус, – сказала Юн, убирая иглу. – Во время прорыва. Вы были на мостике?

– Всё время.

– Не подходили к инженерному?

– Нет.

– Энтропийный щит – на какой мощности?

– На мостике – семьдесят процентов. Стандарт для командного поста.

Семьдесят процентов энтропийного щита. Щит подавляет внешнее информационное воздействие – но за счёт подавления собственных датчиков. Компромисс. Маркус был в защитном пузыре – дисплеи работали хуже, зато иммунный ответ экранировался.

А инженерный отсек – без щита. РК не допускал дополнительных полей в радиусе двадцати метров. Лира и Рен работали без защиты.

Но Лира пострадала меньше, чем Алекс, который сидел в кокпите с собственным щитом.

Юн нахмурилась. Данные не сходились. Или сходились – но она не видела третью переменную.

– Когнитивный мониторинг экипажа, – сказала она, когда Маркус поднялся. – Предварительные данные: снижение у всех. От трёх до двенадцати процентов по разным параметрам. Корреляция с расстоянием до РК – не подтверждается. Буду искать другой фактор.

Маркус посмотрел на неё. Глаза – тёмные, внимательные, без эмоции.

– У кого хуже всего.

– У Варды. Кратковременная память – минус двенадцать процентов. И тремор правой кисти усилился.

Маркус не кивнул. Не задал уточняющих вопросов. Его лицо не изменилось. Но Юн увидела, как мышца под левым глазом дёрнулась – микродвижение, которое она не видела на нём раньше. Тик. Или начало тика.

– Доложите, когда будет полная картина, – сказал он и вышел.

Нора пришла последней.

Она вошла тихо – Юн заметила её не по звуку шагов, а по движению в дверном проёме. Среднего роста, тёмные волосы, лицо, которое невозможно запомнить. Она села на койку с тем же безмятежным спокойствием, которое Юн отметила на первом осмотре: пульс ровный, дыхание ровное, взгляд – внимательный, но не напряжённый.

Забор крови. Неврологический осмотр. Когнитивный тест.

Результаты: снижение – один-три процента. На грани статистической погрешности. Как будто прорыв не тронул её. Как будто она сидела не в пятнадцати метрах от работающего резонатора, а на орбитальной станции за четырнадцать миллиардов километров.

Юн перепроверила. Один-три процента. Стабильно.

Пульс Норы во время теста – шестьдесят один. На единицу ниже базового.

Юн записала результаты и ничего не сказала. Она помнила их разговор с Маркусом в совещательном отсеке – «у Чен ничего, абсолютно ничего» – и теперь добавила к этому ещё одну точку данных. Нора Чен была невосприимчива к тому, что повреждало остальных. Или умела скрывать повреждения с точностью, недоступной человеческой физиологии.

Нора сидела на койке, руки на коленях, и ждала. Не торопилась уходить. Юн чувствовала её присутствие – тихое, невесомое, ненавязчивое. Присутствие человека, который умеет занимать минимум пространства.

– Доктор Со-ёль, – сказала Нора. – Можно вопрос?

– Да.

– Вы измеряете когнитивную деградацию. Это стандартный протокол после прорыва – я читала спецификацию миссии. – Нора говорила ровно, без акцента, без интонационных маркеров, которые выдавали бы эмоцию. – Но в спецификации нет ответа на вопрос, который мне интересен. Если прорывы вредят мозгу – сколько прорывов мы можем себе позволить?

Юн посмотрела на неё. Нора смотрела в ответ – прямо, открыто, с тем вежливым, ничего не значащим выражением, которое Юн начинала узнавать.

Вопрос был разумным. Очевидным. Тем, который должен задать любой грамотный член экипажа, прочитавший протокол. Юн не нашла в нём ничего настораживающего – и именно это её настораживало. Вопрос был слишком правильным. Слишком точным. Как будто его сформулировали заранее.

– Я ещё не знаю, – ответила Юн. – У меня есть данные одного прорыва. Один набор замеров. Этого недостаточно для экстраполяции.

– Но если деградация линейна – грубая оценка?

– Если линейна – и если снижение после второго прорыва будет таким же – то после четвёртого-пятого прорыва когнитивные показатели пилота будут ниже минимального порога безопасности.

Нора кивнула. Медленно. Задумчиво.

– Четыре-пять прорывов, – повторила она. – А если не линейна? Если каждый следующий прорыв наносит больший ущерб, потому что мозг ослаблен предыдущим?