Эдуард Сероусов – Тихий порог (страница 3)

– Есть, майор, – сказал он. И едва заметно – на миллиметр, не больше – улыбнулся.

Они отработали два прогона. Сценарий пять-два – двойной синхронный вход, четыре бойца, два шлюза, перекрёстные сектора огня. Сложнее, чем одиночный: нужно учитывать не только противника, но и своих в смежном коридоре. Каждый выстрел – это вектор, проходящий через объём модуля и выходящий с другой стороны, где может быть партнёр. В невесомости нет «своих стен» – нет стен вообще, есть пространство, и пуля (игла, маркер, что угодно) летит вечно, пока не встретит массу.

Первый прогон: семнадцать секунд, два «поражения» у группы, одно – у агрессора. Неудовлетворительно. Танака и Рамирес вошли с рассинхроном в полсекунды, и эта половина секунды создала слепую зону, которой Корсакова (за агрессора) воспользовалась мгновенно.

Второй прогон: тринадцать секунд, ноль «поражений» у группы. Синхронизация – идеальная. Рамирес двигался как машина: точно, экономно, ни одного лишнего импульса. Его тело – сто два килограмма мышц и кости – скользило в невесомости с грацией, которая противоречила массе. Он стрелял дважды, попал дважды. Маркеры ударили Корсакову в грудную пластину с интервалом в четыре десятых секунды. В реальном бою это были бы две вольфрамовые иглы в сердце.

– Чисто, – сказал Рамирес, и в этом слове было то, чего Корсакова ждала: профессионализм, не компенсирующий травму – вопреки ей.

– Отбой. Разбор – коротко: хорошо. Чистим модуль, укладка, свободны в пятнадцать ноль-ноль.

Они убирали оборудование молча – привычная хореография: флешетты в стойки, маркеры – подобрать (они плавали по модулю, как мелкие синие шмели), манекены – в зажимы. Мягкие панели – осмотр на повреждения. В тишине было слышно, как гудит палуба, как щёлкает система жизнеобеспечения, как где-то далеко в недрах «Дионы» работает насос рециркуляции. Звуки станции – монотонные, предсказуемые, успокаивающие. Звуки, означающие, что всё функционирует, все живы, воздух есть, вода есть.

Корсакова собирала маркеры. Мелкие пластиковые цилиндрики, синие от краски, невесомые – она ловила их в ладонь и ссыпала в контейнер. Простая механическая работа, которой можно заниматься, пока мозг обрабатывает то, что мозг обрабатывает всегда.

Рамирес.

Она знала его четыре года. Он пришёл в «Кайрос» сержантом после двух лет на патрульных катерах – стрелок с лучшими показателями в своём выпуске, спокойный, молчаливый, с тем особенным чувством юмора, которое появляется у людей, слишком много видевших: чёрный, неуместный и спасительный. На «Калипсо» он был прикомандированным – техник, не боец. Но когда пираты вскрыли корпус, он схватил резак и встал в проём, и держал его, пока «Кайрос» не пришёл.

После «Калипсо» он вернулся в «Кайрос» и ни разу не заговорил о том, что произошло. Не с ней. Не с кем-либо, насколько она знала. Мёрфи, наверное, знал больше – но Мёрфи был связан конфиденциальностью, и Корсакова не спрашивала. Она видела достаточно: дрожь рук при ложных тревогах. Бессонницу, которую он маскировал ранними тренировками. Глаза, которые иногда смотрели сквозь стену в другое время и другое место.

Она не отстранила его. Каждый медицинский протокол говорил, что должна. Каждая инструкция UNSA по кадровому составу спецподразделений указывала: ПТСР – основание для перевода на нестроевую. Каждая директива, каждый параграф устава.

Корсакова не отстранила его, потому что знала: если отстранить каждого, кто несёт в себе «Калипсо», в «Кайросе» не останется никого. Включая её.

Она поймала последний маркер – он плыл у самого шлюза, вращаясь – и бросила в контейнер.

– Укладка завершена, – доложил Хассан.

– Свободны. Отдых до двадцати ноль-ноль, потом – ночная вахта по графику.

Они уходили через шлюз – по одному, как и входили, привычка, выработанная до автоматизма. Танака первый, Окафор за ним, Хассан замыкающий. Рамирес задержался у мембраны. Обернулся.

– Майор.

– Сержант.

– Спасибо, – сказал он. И ушёл, прежде чем она успела ответить.

Корсакова осталась одна в тренировочном модуле. Тишина была не абсолютной – палуба гудела, вентиляция шелестела, жизнеобеспечение щёлкало, – но достаточно пустой, чтобы чувствовалось отсутствие людей. Она повисла в центре модуля, позволив телу расслабиться. Мышцы ног ныли. Плечи затекли от скафандровых зажимов. Костяшки пальцев – содраны: маркеры мелкие, контейнер с острым краем, в невесомости промахиваешься мимо отверстия и бьёшь о кромку. Мелочи. Тело – инструмент, инструмент изнашивается, это нормально.

Она смотрела на свои руки. Левая – шрам на костяшке среднего пальца, давний, от тренировочного ножа ещё на Земле, когда она была кадетом и мир был проще. Правая – сбитые ногти, мозоль на указательном от спускового крючка, тонкая белая линия на тыльной стороне – осколок обшивки «Калипсо», который прошёл через перчатку скафандра и вспорол кожу до кости.

Руки, которые умеют убивать. Руки, которые умеют спасать. Руки, которые сделали выбор – и двадцать человек живы, и одиннадцать – нет.

Четыре минуты. Она позволила себе четыре минуты. Потом отцепилась от невидимой точки, в которой висела, и поплыла к шлюзу. Душ. Ужин. Рапорт по тренировке. Ночная вахта в ноль-ноль тридцать. День как день.

Мембрана шлюза разошлась, и Корсакова вышла в основной коридор жилого сектора «Дионы». Здесь была гравитация – слабая, около трети земной, от вращения внешнего кольца станции. Ноги привычно приняли вес тела, и переход от невесомости к гравитации отозвался лёгким головокружением – вестибулярный аппарат перенастраивался, как всегда, за две-три секунды. Коридор был узким, два метра в ширину, с закруглёнными стенами и трубами, идущими поверх обшивки. На «Дионе» трубы не прятали – незачем: станция строилась как форпост, не как курорт. Стены – серый композит, пол – решётчатый, под ним видно кабели и трубопроводы. Освещение – светодиодное, с лёгким синим оттенком, от которого лица выглядели нездоровыми. Все на «Дионе» выглядели нездоровыми. Все на «Дионе» и были нездоровыми – в той степени, в которой нездоров любой человек, проведший два года в условиях пониженной гравитации, хронической радиации и рециркулированного воздуха.

Коридор был пуст – вахта, обеденное время, большинство экипажа в кают-компании или на постах. Корсакова шла, и её шаги были единственным звуком – глухие удары подошв о решётку палубы. Стены слегка вибрировали: вращение сегмента, гироскопы, генераторы. «Диона» была живым организмом – не в метафорическом, а в инженерном смысле: системы жизнеобеспечения, энергоснабжения, терморегуляции работали непрерывно, и каждая из них генерировала шум, вибрацию, тепло. Жить на станции – значит жить внутри машины. Привыкаешь. Или не привыкаешь – тогда летишь обратно.

Она дошла до каюты – персональной, размером с платяной шкаф, привилегия офицерского состава. Мембрана опознала отпечаток пальца, разошлась. Внутри: койка, откидной столик, терминал, зеркало. Личные вещи – минимум: смена белья, планшет, пакет кофе (настоящего, контрабандного, привезённого с Земли, стоившего как месячная зарплата рядового). Фотографии – нет. Она убрала их после «Калипсо».

Корсакова стянула тренировочный комбинезон – мокрый от пота, с синим пятном маркера на бедре – и шагнула в душевую нишу. Вода пошла тёплой, с привычным металлическим привкусом, ограниченная до трёх минут на человека – стандарт «Дионы». Три минуты: лицо, тело, волосы. Она стояла под струёй и считала секунды, потому что считать секунды – привычка, и привычки – якорь, а якорь нужен, когда тебя несёт.

Сто двадцать секунд. Выключила воду. Вытерлась. Чистый комбинезон – серый, стандартный, с нашивкой «КАЙРОС» на левом рукаве и планкой «Корсакова Л.Д.» на груди. Волосы – короткие, тёмные, почти не нуждающиеся в укладке – высохнут сами. Зеркало показало то, что показывало всегда: худое лицо, резкие скулы, тёмные круги под глазами (хронические, не от недосыпа – от радиации и рециркуляции), серые глаза, которые коллеги называли «стальными» и которые ей самой казались просто усталыми. Тридцать девять лет. В условиях космоса – старше на десять.

Она налила кофе – две ложки из драгоценного пакета, кипяток из термоэлемента, вдохнула запах. Настоящий кофе пах землёй, теплом, другой жизнью. Той, где есть окна, и за ними – деревья, и деревья не нуждаются в рециркуляции, потому что они и есть рециркуляция, и это была одна из тех мыслей, которые Корсакова гнала от себя, потому что ностальгия – роскошь, а роскошь – слабость.

Она сделала глоток. Кофе был горький и идеальный. Пять секунд тишины, в которых не было ничего, кроме вкуса.

Терминал пикнул.

Не стандартный сигнал – не расписание, не рапорт, не почта. Аварийный код. Три коротких тона, один длинный – конфигурация, которую Корсакова слышала дважды в жизни: во время столкновения станции «Феба» с микрометеоритным потоком и при абордаже «Калипсо».

Кофе замер в руке. Корсакова замерла – на долю секунды, на ту самую долю, которая со стороны выглядит как ледяное спокойствие, а изнутри как провал: расширенные зрачки, замедленное дыхание, одиннадцать рук в темноте.

Потом включилась.

Терминал. Экран.

Сообщение было с командного поста «Дионы» – открытое, всем офицерам уровня три и выше. Красная рамка: приоритет «альфа». Текст – стандартный формат оперативного оповещения: