Эдуард Сероусов – Тихий порог (страница 2)

– Два часа! – крикнул Хассан, обозначая вектор.

Окафор развернулась на потолке – магнитная подошва скрипнула по панели – и дала короткую серию. Три маркера. Два ушли в стену. Третий попал Корсаковой в бедро. Синее пятно расплылось на ткани тренировочного комбинезона. В реальном бою это был бы вольфрамовый стержень длиной три сантиметра, летящий со скоростью семьсот метров в секунду. Бедренная артерия. Две минуты до потери сознания, четыре – до смерти.

– Поражение. Отбой.

Корсакова разжала хватку на поручне и позволила себе медленно дрейфовать к центру модуля. Мышцы ног горели – тренировка длилась второй час, и даже в микрогравитации напряжение от постоянной фиксации магнитными ботинками превращало икры в камень. Она перевернула флешетту, поставила на предохранитель.

– Танака. Время входа – приемлемо. Позиция после входа – хорошо. Но ты прижался к правой стене, и если бы у меня был партнёр слева, ты был бы мёртв до того, как увидел бы вспышку.

– Понял.

– Окафор. Задержка при входе – секунда три. На тренировке – допустимо. На реальном абордаже – нет. Потолочная позиция – отлично. Серия – три из трёх попаданий, два из которых пришлись в стену. В невесомости нет «подавляющего огня». Каждый маркер, который ушёл в стену, – это перемещённый объект, это рикошет, это изменение твоего вектора. Стреляешь – попадаешь. Не попадаешь – не стреляешь.

– Да, майор.

– Хассан. Контроль периметра – хорошо. Почему не стрелял?

Хассан – широкоплечий, молчаливый, с коротко стриженной головой и шрамом от ожога на левой щеке – пожал плечами. Пожатие плечами в невесомости – отдельный навык: нужно было компенсировать движение, иначе жест превращался в медленное вращение.

– Не было чистого сектора, – сказал он. – Танака и Окафор закрывали линию огня.

– Верно. Запомни: иногда лучший выстрел – не сделанный.

Корсакова подплыла к настенной панели, вытянула пакет с водой из держателя и сжала клапан. Тёплая, с металлическим привкусом – фильтрованная и рециркулированная, как всё на «Дионе». Вода из мочи, которая была водой из мочи, которая когда-то была водой из кометного льда, доставленного танкером с Энцелада. Рециркуляция. Космос – это замкнутый контур: воздух, вода, отходы – всё крутится по кругу, и если думать об этом слишком долго, начинает тошнить.

Она не думала об этом слишком долго. Она думала о Рамиресе.

Шлюзовая мембрана разошлась, и он вернулся – молча, как уходил. Лицо мокрое: умылся, как она и сказала. Глаза – спокойные. Слишком спокойные. Корсакова знала это выражение. Она видела его в зеркале каждое утро.

– Сержант.

– Майор.

– Разбор. Инцидент с заложником.

Рамирес стоял перед ней – не вытянувшись по стойке, не расслабленно. Просто стоял. Магнитные ботинки держали его на палубе, руки – вдоль тела. Он был на голову выше Корсаковой и шире в плечах вдвое, и в этом несоответствии – тренировки с весами давались ему легче, чем кому бы то ни было в отряде – была ирония, которую он сам понимал: в невесомости масса – не преимущество. Масса – это инерция. Инерция – это то, что не даёт тебе остановиться, когда надо остановиться.

– Манекен, – сказал он. – Четвёрка. Дёрнулся.

– Манекены не дёргаются.

– Этот – дёрнулся. Я его толкнул при входе. Инерция. Он поехал, я увидел движение, среагировал.

Корсакова смотрела на него. Не мигая. Не потому что хотела давить – потому что искала.

– Ты среагировал на манекен, Рамирес. Ты навёл оружие на заложника.

– На манекен.

– На заложника. В сценарии – заложник. В твоей голове – что?

Пауза. Рамирес скрипнул зубами – она услышала это даже через пять метров, или ей показалось, но она знала этот звук, потому что слышала его восемнадцать месяцев назад, в шлюзе «Калипсо», когда они грузили тела.

– Движение, – сказал он наконец. Голос ровный. – Два часа. Периферия. Среагировал на движение. Не на объект.

– Рамирес.

– Майор.

– Когда последний раз был у Мёрфи?

Мёрфи – бортовой психолог «Дионы». Ирландец с тихим голосом и манерой молчать так, что ты сам начинал говорить, лишь бы заполнить пустоту. Рамирес ходил к нему раз в две недели. Это не было секретом – в «Кайросе» секретов не было. Не могло быть. Когда ты доверяешь человеку прикрывать твою спину в невесомости, где каждый рикошет – потенциальный труп, ты знаешь о нём всё. Или погибаешь.

– Вторник.

– Сегодня среда. Сходи ещё раз.

– Мне не—

– Рамирес. Это не вопрос.

Он посмотрел на неё. Секунду. Две. Потом кивнул – тем же коротким кивком, опустил подбородок, вернул. Развернулся и поплыл к оружейной стойке, закреплять флешетту.

Корсакова допила воду. Скомкала пакет и сунула в утилизатор – пневматический зажим проглотил мусор с тихим чмоканьем. На дисплее тренировочного модуля горели результаты: время прохождения сценария, точность стрельбы, координация группы. Цифры были хорошими. Цифры всегда были хорошими.

Цифры ничего не значили, когда человек наводил оружие на манекен и видел не пластик.

Она знала, что Рамирес видел. Не потому что он рассказывал – он не рассказывал, и она не спрашивала, потому что спрашивать означало бы признать, что она тоже это видит, а признавать это вслух она не собиралась. Она знала, потому что была там.

Корвет охранения «Калипсо». Юпитер. Восемнадцать месяцев назад.

Стандартный рейс: грузовой транспортник «Калипсо» – тридцать один человек экипажа, восемь тысяч тонн редкоземельных элементов с Каллисто. Корсакова – командир охранной группы: шестеро бойцов «Кайроса», она седьмая. Задача – сопровождение через «красную зону» между Ганимедом и Каллисто, район, где фронтирные пиратские группы перехватывали грузовики, пользуясь слепыми зонами радаров UNSA.

Пираты пришли на двух катерах – бывшие ремонтные боты, переоборудованные кустарно, но с реальным оружием: кинетические автопушки и абордажные заряды. Восемнадцать человек. Они знали расписание «Калипсо», знали маршрут, знали, что охранение – одна группа CQB. Кто-то слил информацию. Корсакова так и не узнала кто.

Абордаж произошёл в четвёртом и седьмом отсеках одновременно. Два пробоя: направленные заряды прожгли корпус и впустили пиратов – в вакуумных скафандрах, с автоматическим оружием, с заготовленными маршрутами. Они шли за грузом. Экипаж был расходным материалом.

Корсакова стояла перед выбором, на который у неё было одиннадцать секунд. Одиннадцать секунд – время, которое оставалось до того, как пираты в четвёртом отсеке перережут силовой кабель и обесточат рулевое управление. После этого «Калипсо» стал бы бесконтрольной болванкой на орбите Юпитера, и тридцать один человек превратились бы в заложников.

Четвёртый отсек – одиннадцать членов экипажа. Седьмой – двадцать.

Корсакова направила «Кайрос» в седьмой.

Они отбили абордаж за девять минут. Шестеро пиратов – мертвы. Двое – обездвижены. Из двадцати членов экипажа в седьмом отсеке выжили все. Рамирес был одним из тех двадцати – техник корвета охранения, прикомандированный к «Калипсо» для ремонтных работ. Он был вооружён строительным лазерным резаком и готов был резать ублюдков пополам, когда «Кайрос» вошёл.

В четвёртом отсеке пираты перерезали кабель. Обесточили рулевое. Захватили двигательный узел. Когда «Кайрос» добрался туда – двадцать три минуты спустя, после перезахвата мостика и восстановления контроля – одиннадцать человек были мертвы. Трое – от декомпрессии: пираты вскрыли переборку для устрашения. Шестеро – застрелены. Двое – удушье: CO₂ при отключённых скрубберах.

Одиннадцать.

Корсакова знала их имена. Не лица – руки. Она не могла объяснить это даже себе. Память работала избирательно, жестоко, и она запоминала детали, которые не имели значения и имели всё значение одновременно: обгрызенные ногти бортинженера Чжоу. Татуировку-браслет на запястье навигатора Петрович. Мозоль на большом пальце медика Хауэлла – от стилуса, которым он вечно что-то записывал на планшете. Корсакова видела их руки, плавающие в невесомости четвёртого отсека, в красном свете аварийных ламп, и она знала – будет видеть их всегда.

Решение было правильным. Комиссия UNSA это подтвердила. Двадцать – больше, чем одиннадцать. Седьмой отсек – ближе, чем четвёртый. Время критично. Всё правильно. Всё арифметически, тактически, по-уставу правильно.

Она знала это. И это ничего не меняло.

Корсакова стояла в тренировочном модуле станции «Диона», одиннадцать секунд назад закрыв глаза и увидев то, что видела всегда, и три секунды спустя открыв их и продолжив работу. Три секунды. Её личный протокол. Не терапия, не метод – привычка. Три секунды темноты, одиннадцать лиц, нет, рук – и обратно.

Она посмотрела на часы. Четырнадцать тридцать семь, стандартное время Сатурна. Тренировка заканчивалась в пятнадцать ноль-ноль. Двадцать три минуты. Хватит на два полных прогона сценария.

– Перезапуск, – сказала она. – Сценарий пять-два. Двойной вход. Танака и Окафор – левый шлюз. Хассан и Рамирес – правый. Полная синхронизация. Рамирес, ты на первом.

Рамирес обернулся от оружейной стойки. Его лицо было спокойным – настоящим спокойным, не маской. Он посмотрел на Корсакову, и в его взгляде было то, что она не хотела видеть и видела каждый раз: благодарность. Не за приказ идти к психологу. За то, что она не сказала «ты отстранён». За то, что позволила ему стоять рядом. За то, что не отняла у него единственное, что у него осталось: работу.