Эдуард Сероусов – Теорема Урожая (страница 5)
Его телефон завибрировал снова. Он посмотрел. Маре:
Он начал печатать – и остановился на третьем слове. Что именно сообщить? Что он нажал клавишу в стандартной процедуре и получил в ответ планетарный нейроэффект? Что, возможно, три тысячи человек мертвы, хотя он ещё не знает цифры, но будет знать к утру? Что восемь слов в голове у каждого взрослого человека на Земле – вероятнее всего, его работа?
Он написал:
Потом посмотрел на экран ещё раз. Потом встал, подошёл к доске, взял маркер и написал под уравнениями метрики:
Хенрик сказал:
– Сантьяго хочет тебя немедленно.
– Знаю.
– Янис. – Хенрик говорил тихо, чтобы не слышала Паула, которая уже сидела за своей консолью с наушниками. – Ты понимаешь, что скажут? Что это ты.
– Это я, – сказал Янис. – Мой сигнал.
– Протокол был согласован. Ты следовал процедуре.
– Следовал. И всё равно – мой сигнал.
Он надел пиджак, который снял шесть часов назад. Телефон завибрировал третий раз, и он посмотрел: Лина. Не текст – звонок. Принял.
– Ты слышала? – сказал он, не здороваясь.
– Слышала. – Голос Лины: что-то орало на фоне, что-то падало. – Ты знал?
– Нет.
– Но барьер – ты знал про барьер. Ты знал уже несколько дней.
– Да.
Молчание три секунды, четыре.
– Почему ты не позвонил?
Янис мог сказать: засекречено. Мог сказать: я не знал, что это выйдет именно так. Мог сказать что-нибудь конкретное, что смягчило бы, что дало бы ей что-то в руки. Но у него не было кнопки, которая это выключает, – та самая, о которой говорила Маре.
– Потому что я не позвонил, – сказал он.
Ещё молчание.
– Понятно, – сказала Лина тем голосом, которым говорят, когда ничего не понятно и объяснять не хочется. – Папа. Что это значило? «Стадия сбора».
– Я не знаю точно. Работаю над этим.
– Не «точно». В общем.
Янис помолчал. За окном здания ЕКА что-то происходило – он слышал сигналы машин, голоса, что-то разбилось. Обычный дармштадтский внутренний двор в одну минуту стал другим, и он это чувствовал через стекло.
– В общем, – сказал он, – это звучит как уведомление о том, что кто-то проводит с нами эксперимент. И что он подходит к концу.
Линия потрескивала. Где-то в Амстердаме Лина держала телефон у уха, и Янис не мог видеть её лица, но знал этот тип молчания: не испуг – что-то другое, острее испуга.
– Тогда я туда пойду, – сказала она наконец.
– Куда?
– На улицу. Там все вышли.
– Лина—
– Папа. Кто-то только что влез мне в голову без разрешения. Мне нужно выйти.
Она отключилась.
Янис стоял с телефоном в руке. Потом убрал его в карман – туда же, где лежал жёлтый стикер:
Вышел в коридор. Сантьяго ждал у лифта с двумя незнакомыми людьми в тёмных пиджаках, которые молчали и не представлялись. Янис пошёл к ним.
Внутри у него сидело что-то тяжёлое и неудобное, как камень в кармане, который не замечаешь, пока не сядешь. Это была вина – не красивая, не трагическая, не та вина, которую испытывают герои, принимая тяжёлые решения. Обыкновенная, скучная, точная вина человека, который нажал правильную кнопку в правильное время по всем правилам, и это оказалось недостаточным.
Он следовал протоколу. Три тысячи двести восемнадцать человек умрут, следуя ему.
Это останется с ним. Он знал это так же точно, как знал теперь форму барьера – сфера, радиус 39,4 а.е., идеальная топологическая граница. Некоторые знания нельзя разделить на «знаю» и «не знаю»; они просто есть, и отрицать их так же бессмысленно, как отрицать математику.
Лифт открылся. Янис вошёл.
В университетском общежитии был тонкий бетон и плохая звукоизоляция, и когда двадцать человек одновременно что-то крикнули в 12:03, Лина услышала это через стену как один большой нечленораздельный звук.
Она лежала на кровати с планшетом – читала что-то по биоинженерии клеточных мембран, потому что завтра сдавать зачёт, а она ещё не дочитала шестую главу. В 12:03 в её голове появились слова, которые были не её словами.
Голова не заболела – или почти не заболела: лёгкое жжение за висками, ерунда, меньше похмелья. Лина была здорова, двадцать лет, хорошая нейронная сеть, никаких предрасположенностей. Она не упала, не закричала, не схватилась за голову.
Она опустила планшет и уставилась в потолок.
Вот оно.
Значит, барьер – реальный. Значит, отец эти пять дней молчал не потому что занят, а потому что засекречено. Значит, за стеной что-то есть, и это что-то только что влезло в голову к каждому человеку на планете, включая её, без предупреждения, без согласия, как… как угодно, она подберёт слово позже.
За стеной что-то снаружи. Снаружи стены, которую она не видела, о которой знала последние пять дней через скупые отцовские сообщения, которой злилась на него и которая занимала больше места в её голове, чем клеточные мембраны.
В коридоре кто-то плакал. Кто-то смеялся – истерично, не от радости. Снизу, из общей комнаты, доносился шум – голоса, стук, что-то упало.
Лина встала. Обулась. Взяла куртку.
Она вышла в коридор. Бьянка из соседней комнаты стояла у стены в пижаме, прижав ладони к щекам. Коша рядом тихо говорила что-то ей в ухо. Из угла орал кто-то незнакомый – кажется, из старших, с четвёртого этажа – в телефон, на нидерландском, что-то быстрое и неразборчивое.
Лина прошла мимо них к лестнице. Спустилась во двор.
На улице было серо, обычное амстердамское небо в марте – белёсое, ровное, как неотстиранная простыня. Люди выходили из зданий: кто в пижаме, кто в деловом костюме, кто с телефоном у уха. Все стояли и смотрели – не друг на друга, а куда-то вверх, в это серое небо, как будто слова пришли оттуда и туда же вернулись.
Лина не смотрела вверх. Она смотрела прямо перед собой.
Она не знала, что это значит. Но знала, как это ощущается: как нечто большое и равнодушное, которое смотрит на тебя с большой высоты и видит не человека, а единицу в ряду единиц. Как под микроскопом – только ты сам клетка.
Ей было двадцать лет. Она не знала протоколов, не знала политических последствий, не знала, что скажут агентства и правительства и ООН. Зато она знала, как ощущается нарушение. Как это – когда кто-то берёт твоё – без спроса.
Она набрала отца. Он ответил сразу, что бывало редко.
Когда разговор закончился –
Небо было серым. Ровным. Оно не изменилось.
Это раздражало её больше всего.
Глава 3. Первые дни
Мир не знал, как назвать то, что с ним произошло.