Эдуард Сероусов – Теорема Урожая (страница 7)
Протоколом предусмотрено. Согласовано. Стандартная процедура.
Три тысячи восемнадцать человек.
Он записал эту цифру в блокнот – бумажный, тот же, что с первого дня. Написал дату рядом. Закрыл. Убрал в стол.
Потом открыл файл модели и продолжил работу, потому что работа была единственным, что он умел делать с вещами, которые нельзя исправить.
Маре провела первые три дня в больнице.
Не в своей лаборатории – в клинической. Это получилось само собой: в первые часы после Голоса главный врач тартуской университетской больницы позвонил директору института с просьбой прислать нейробиологов, потому что у них уже лежало одиннадцать человек с нейрологическими нарушениями и никто не понимал, что происходит. Маре была ближайшим нейробиологом с клиническим опытом, пусть и давним: она защитила медицинскую степень, потом переквалифицировалась в нейробиологию-исследование, но базовая клиническая подготовка никуда не делась. Она надела халат и пошла.
Первым она увидела Кирилла – так его звали, пятьдесят семь лет, бывший учитель математики, пенсионер. Он лежал в третьей палате нейрологии и смотрел в потолок с выражением человека, который слушает что-то, чего нет. Его жена сидела рядом с вязанием на коленях и вязала – методично, не глядя на спицы.
– Он говорит? – спросила Маре у неё.
– Слова. Не всегда связные.
– Он вас узнаёт?
– Да. – Женщина не подняла взгляда от вязания. – Он меня узнаёт. Он просто… слушает что-то. Говорит, что слышит снова и снова. Те же слова.
– Понимаю, – сказала Маре. – Это пройдёт. Не сразу. – И немного помолчала, потому что «не сразу» было честнее, чем «пройдёт», но она не знала ещё, через сколько и как.
Она провела с Кириллом двадцать минут, сняла анамнез, проверила рефлексы, изучила снимки. Потом перешла к следующему.
За три дня она обошла двадцать четыре пациента. Нейролог Мати Рейн, который работал здесь постоянно и с которым она сдружилась ещё в первые часы – быстрый, усатый человек с привычкой потирать очки о рукав халата, – давал ей доступ к данным и не мешал составлять собственные записи. Они вместе пытались выстроить картину: что произошло с нейронными сетями людей, которых Голос ударил сильнее всего.
Постепенно картина складывалась.
Тяжелые случаи имели общий знаменатель: предшествующие уязвимости. Эпилептические очаги, которые прежде были компенсированы – Голос их разбудил. Нестабильные аневризмы, которые разорвались от волны. Кардиальные аритмии, усиленные нейроэлектрическим перегрузом. Люди без предрасположенностей перенесли Голос с мигренью и дезориентацией – неприятно, но не опасно. Люди с уязвимостями – кто как.
На третий день Маре написала в рабочую группу короткий отчёт: механизм нейроэлектромагнитного воздействия, классификация типов повреждений, предварительные рекомендации по лечению. Отчёт был принят, ей прислали запрос на расширенный вариант. Она его написала. Это была работа: понятная, измеримая, с конкретным результатом. Маре умела работать в условиях, когда всё остальное не поддавалось измерению.
Но иногда – не каждую минуту, но несколько раз в день – ей приходило в голову нечто, что не было научным наблюдением. Просто мысль:
Лина не отвечала на звонки с первого дня. Маре звонила утром, в обед, вечером – телефон сбрасывал. Сообщения отправлялись, но прочитаны ли – было неясно. На второй день Маре написала подруге в Амстердаме, Риту, та ответила:
На третий вечер, когда она вернулась из больницы в институт и сидела в своём кабинете над данными, телефон наконец завибрировал.
Лина.
– Живая, – сказала Маре, не поздоровавшись.
– Живая. – Голос дочери – она пыталась понять, что в нём: усталость, возбуждение, и то, и другое. – Мам, ты смотрела трансляции?
– Краем. Я в больнице работала.
– Там такое творится. На площади Дам – три тысячи человек, стоят и молчат. Просто стоят. Молчат. А потом в час ночи кто-то начал говорить, и все остались слушать, до пяти утра. Я тоже осталась.
– Ты спала?
– Маам.
– Ты спала или нет?
Пауза.
– Немного. Вздремнула в общежитии, потом снова пошла. Там каждый раз разные люди говорят. О том, что это значит. Кто – что нам конец. Кто – что надо принять и идти вперёд. Кто – что надо пробить стену и сбежать. Кто – что это знак.
– Знак чего?
– Зависит от того, кто говорит. Кто-то – знак от Бога. Кто-то – что мы как раз именно то, что там написано, эксперимент, и надо принять условия. – Голос Лины чуть изменился. – Мама. «Стадия сбора». Ты знаешь, что это значит?
– Предположения есть. Уверенности – нет.
– Но папа знает.
– Папа работает над этим.
– Он мне не рассказывает. Ты знаешь, как с ним говорить – ты можешь попросить?
Маре посмотрела на стол. На стопку распечаток с данными ЭЭГ. На чашку остывшего чая, которую она налила два часа назад и не выпила.
– Лина, – сказала она. – Папа делает то, что умеет делать. Ты тоже.
– Я три дня стою на площади и слушаю людей.
– Это тоже что-то. – Маре имела в виду это без иронии: она знала, что наблюдение – тоже форма работы, особенно когда наблюдатель умеет смотреть. – Ты в порядке физически?
– Да. Ты?
– Да. Работаю.
– Мам. – Долгая пауза, и в этой паузе Маре слышала что-то, чего Лина обычно не показывала: не ярость, не решительность, а что-то моложе их обеих. – Мам, мне страшно?
Последняя фраза была произнесена как вопрос – не потому что Лина не знала ответа, а потому что, кажется, спрашивала разрешения испытывать это чувство.
– Это нормально, – сказала Маре. – Бояться нормально.
– Ты боишься?
Маре подумала. Она умела быть честной – не так, как Янис, у которого не было кнопки отключения, а иначе: она умела выбирать правду тогда, когда выбирала. Сейчас она выбирала.
– Немного. Но у меня сейчас работа, и это помогает.
– Понятно. – Пауза. – Я найду себе работу. Пока что – площадь.
– Хорошо. Только поспи.
– Ладно. Мам. Передай папе, что я не злюсь на него за день рождения. Злюсь, но – передай, что не злюсь.
Маре улыбнулась. Это была первая улыбка за три дня – она не заметила этого, пока не почувствовала, как работают мышцы лица.
– Передам.
Она убрала телефон. Допила холодный чай залпом, потому что он всё равно был холодный. Открыла следующий файл данных.
В первые семьдесят два часа мир делал следующее.
Молился – в храмах, мечетях, синагогах, в лесах и в метро, молча и вслух, на коленях и стоя, с текстами и без. Религиозные институции реагировали по-разному: одни немедленно объявили Голос откровением, другие потребовали теологического осмысления перед публичными заявлениями, третьи закрылись и молчали. Папа Римский выступил с коротким обращением: «Мы не знаем природы услышанного. Знаем лишь, что страх – не грех». Большинство сочли это недостаточным. Некоторые – единственно честным.
Паниковал – не повсеместно и не одновременно, а вспышками: магазины в нескольких крупных городах опустели в первые часы, дороги из мегаполисов были забиты машинами, хотя ехать было некуда, потому что «некуда» теперь было везде. В Бразилии несколько тысяч человек ушли в амазонский лес – не стихийно, а организованно, с запасами, с чёткой идеей, что лес безопаснее города, хотя объяснить, от чего именно, они не могли. В Японии уровень госпитализаций по острым тревожным расстройствам вырос в восемь раз за первые сутки и к концу третьих – упал до трёх. Люди адаптировались. Это всегда удивляло Маре – как быстро адаптируется нервная система, даже к тому, к чему адаптироваться невозможно.
Митинговал – в разных направлениях. На улицах Амстердама, Найроби, Сеула, Буэнос-Айреса, Москвы, Токио, Лагоса люди собирались и говорили. О том, что нужно ответить. О том, что нужно молчать. О том, что нужно принять. О том, что нужно бежать. Голоса не сливались в хор – они оставались множеством голосов, перебивающих друг друга, потому что восемь слов Голоса каждый понял по-своему, и это «по-своему» было не случайным, а очень точным слепком того, кем каждый человек уже был до 19 марта.
Убивал себя – немного, но сразу, в первые сутки: по данным ВОЗ, которые начали собирать на вторые сутки, уровень суицидов в первые семьдесят два часа был на сорок процентов выше обычного. Не катастрофически – гораздо меньше, чем при предыдущих глобальных кризисах, – но достаточно, чтобы в отчётах это заметили. Люди, которые и прежде жили с мыслью о конце, получили новый аргумент. Люди, у которых этой мысли не было, – как правило, не получили.
Работал – потому что работа была. Больницы принимали пострадавших от Голоса. Транспортные сети восстанавливались после первых часов хаоса. Электростанции не останавливались. Фермеры доили коров в 5:30 потому что коровы не знали про Голос и их нужно было доить. Жизнь, бесчисленная и механическая, продолжалась ниже уровня катастрофы, как продолжается всегда.
Правительства собирали экстренные заседания. Большинство – закрытые. На этих заседаниях звучали вопросы: что это, откуда это, что теперь, и главное, что делать прямо сейчас, потому что у правительств всегда есть «прямо сейчас» и они не умеют хорошо работать с категорией «мы не знаем». Военные ведомства запрашивали данные по барьеру с прицелом, который был очевидным даже без объяснений: если есть стена – можно ли пробить стену. В трёх странах, которые Янис узнал позже из утечки, в первые сутки на барьер были направлены зонды с нестандартной нагрузкой. Все три исчезли. Отчёты об этих попытках были засекречены настолько тщательно, что засекреченность сама по себе стала сигналом.