Эдуард Сероусов – Стоячая волна (страница 9)

Кацнельсон умер в марте пятьдесят четвёртого.

Волков стал Хранителем тридцать восьмого поколения — если счёт был верным, а счёт мог и ошибаться: некоторые звенья терялись в неспокойные годы, и восстанавливались только приблизительно.

В десять вечера Волков поднялся на чердак.

Это был чердак студенческого общежития — соседнего корпуса, не основного здания. Туда было три пути: официальный (через жилой блок, мимо вахты, нужен пропуск), полуофициальный (через технический люк в подвале, где жили кошки и хранились сломанные стулья) и третий, которым пользовался Волков — через пожарную лестницу с внешней стороны здания, затем через окно чердачного тамбура, щеколда которого была намеренно сломана полгода назад и не починена, потому что за техническое состояние чердака отвечал человек, который давно понял, что лучший способ не делать работу — это сделать её незаметно незавершённой.

На чердаке было холодно. Дерево, пыль, запах старой краски и голубиного помёта. Ящики, рейки, списанное оборудование, которое не выбросили, потому что в советском учреждении ничего не выбрасывали — складывали. Волков знал здесь каждый угол.

Мастерская — если так можно было назвать место, где он хранил передатчик — располагалась в дальнем конце за рядом ящиков. Там был деревянный верстак, принесённый сюда по частям и собранный здесь, несколько инструментов, мотки провода. И — под стопкой старых каталогов и брезентом — передатчик.

Волков разобрал его из деталей списанного военного радара. Это заняло больше двух лет: найти части, достать, привезти, модифицировать, собрать. Некоторые детали он сделал сам — в официальной лаборатории, в рамках работы, которая формально была другим экспериментом. Он был физиком-оптиком и умел работать с лазерными системами: в этом смысле его компетенция совпадала с задачей, что было удобством, о котором он предпочитал не думать, потому что совпадение ощущалось как нечто большее.

Костя пришёл через восемь минут — запыхавшийся, потому что, по всей видимости, шёл быстро.

— Извините. Задержался, разговор с соседом по комнате.

— Ничего. — Волков уже снимал брезент. — Дай руку.

Они работали молча — Костя держал схему и подавал инструменты, Волков калибровал. Это была привычная совместная работа: два года они делали это вместе, и у них выработался свой ритм, свой способ существовать в одном пространстве без лишних слов. Костя был хорошим помощником — аккуратным, внимательным, способным понимать без объяснений, что нужно дальше. Он не был физиком-оптиком, он был теоретиком, специализировавшимся на квантовой механике, — но руки у него были правильные.

— Угол поворота вчера давал отклонение, — сказал Волков. — Полградуса. Это немного, но на таком расстоянии — уже ошибка.

— Насколько точно надо?

— Луч должен попасть в конус размером с Луну. — Волков не смотрел на Костю — работал с юстировочными винтами. — Полградуса — это два диаметра Луны. Уже за пределами.

— А если они там не там, где вы рассчитали?

— Они там.

— Откуда вы знаете?

Волков остановился. Посмотрел на Костю — не раздражённо, просто внимательно.

— Координаты из расчётов Кацнельсона. Его расчёты основаны на наблюдениях предыдущих Хранителей — три поколения. Я проверил их сам четыре раза разными методами. — Пауза. — Если все ошиблись одинаково — мы ничего не найдём, и это будет означать, что сто двадцать лет цепи существовали в заблуждении. Возможно. Но маловероятно.

— А если они не пришли? Если миссии не было? Если отправят позже?

— Тогда луч уйдёт в пустоту, — сказал Волков. — Это тоже допустимый результат. Мы попробуем ещё. И ещё.

— И ещё, — повторил Костя тихо. В этом «и ещё» был определённый оттенок — не скептицизм, а что-то вроде усталости от бесконечности задачи, которая, может быть, не имеет ответа.

— Ты знаешь, что говорят Хранители, — сказал Волков. — «Они придут.» Не «они могут прийти». Не «возможно, они придут». — Он снова взялся за инструмент. — Кацнельсон верил в это. Его предшественник верил. Я верю. Это не слепая вера — это вера, основанная на том, что все данные указывают в одну сторону. Это другое.

— Но ни один из предыдущих Хранителей не...

— Не дождался, — закончил Волков. — Я знаю. Тридцать семь поколений. Ни один не увидел ответа. — Он поднял взгляд. — Это меняет вероятность — но не отменяет.

Костя молчал. Он сидел на ящике и держал схему, и Волков видел, что он думает о чём-то своём — о чём точно, не было смысла угадывать.

— Арсений Петрович, — сказал Костя наконец.

— Да.

— Кацнельсон говорил вам что-нибудь. О — о том, как это бывает. Когда ждёшь долго, и ничего нет.

Волков отложил инструмент. Он не смотрел на Костю — смотрел на передатчик, на его детали, на то, как они соединены.

— Он говорил, что главное — передать дальше. Дать следующему то, что нужно. Остальное не твоё дело.

— Вы в это верите?

— В это — да.

— А в то, что дождётесь?

Долгая пауза. Волков взял инструмент снова, подтянул юстировочный винт.

— В это — стараюсь.

Крышу корпуса, где располагалась кафедра оптики, Волков выбрал не случайно.

Во-первых: она была доступна через технические люки, ключ от которых у него был — вполне законный, поскольку на крыше стояло несколько метеорологических датчиков, обслуживание которых числилось за кафедрой физики атмосферы, а Волков формально помогал коллегам с калибровкой оптических элементов в этих датчиках. Это создавало причину. Человек с причиной — обычный человек.

Во-вторых: высота. Восемнадцать этажей — достаточно, чтобы луч уходил под нужным углом, не теряя направления в первые секунды на атмосферном рассеивании. Ниже — слишком много препятствий: здания, деревья, угловые ошибки начинают иметь значение слишком рано.

В-третьих — и это он не формулировал вслух даже для себя — шпиль. Красная звезда на вершине. Он каждый раз смотрел на неё снизу, когда приходил, и каждый раз смотрел с крыши, когда она оказывалась вровень или чуть выше. Это было что-то иррациональное, что-то из разряда примет, в которые он не верил и которые тем не менее существовали.

Он поднялся на крышу в одиннадцать сорок пять.

Мороз был серьёзным — минус восемнадцать по ощущению, может, немного меньше по фактическому термометру. Московская зима ничего не скрывает и не смягчает: она приходит и делает своё дело честно. Волков был одет правильно — несколько слоёв, шапка, перчатки с обрезанными пальцами на правой руке, потому что пальцы нужны для точной работы. Он вышел на крышу, прикрыл за собой люк и остановился.

Москва была видна отовсюду — и отовсюду она была одним и тем же: тёмной в основном, с огнями, разбросанными без системы, как бывает, когда город растёт быстрее, чем успевает упорядочиться. Вдали — другие высотки: сталинские высотки на горизонте, несколько башен, в которых ещё горел свет. Ближе — кварталы, дворы, трамвайные пути, блестящие от наледи. Небо было чистым — редкость для московской зимы, но сегодня повезло: мороз вытолкнул облака куда-то в сторону, и звёзды стояли ясно.

Волков вытащил передатчик из портфеля. Компактный — он потратил полгода, чтобы сделать его достаточно компактным, чтобы носить в портфеле, не привлекая внимания. Разложил опорную ногу. Проверил юстировку — маленькое зеркало в сборке ловило зайчик от карманного фонарика, и Волков смотрел на зайчик, пока не убедился, что угол верный.

Достал листок с координатами.

Координаты он знал наизусть — он знал их два года, с тех пор как закончил пересчёт по собственным данным и согласовал с тем, что оставил Кацнельсон. Но он каждый раз доставал листок. Это было не потому что забывал. Это было потому что листок — конкретная вещь, бумага, чернила — делал координаты настоящими. Не числами в голове, а местом. Там, куда указывают эти числа, что-то есть. Или будет. Или должно быть.

Позади него на лестничном пролёте за люком — шаги. Костя.

— Я здесь, — сказал Волков, не оборачиваясь.

Костя открыл люк, вышел, прикрыл за собой. Встал в нескольких шагах — на расстоянии, которое означало: я рядом, но не вмешиваюсь.

— Как угол? — спросил Костя.

— Верный.

— Вы проверили трижды?

— Четырежды. — Волков не смотрел на него — смотрел в небо, находил нужный сектор. — Там. Между теми двумя.

— Я не вижу ничего особенного там.

— Там и нет ничего особенного. Пустое место между двумя звёздами. — Волков поставил передатчик, выровнял, ещё раз проверил зеркало. — Именно там.

Костя молчал. Он делал это хорошо — молчал, когда нужно было молчать, и говорил, когда нужно было говорить. Это было в нём правильным.

— Арсений Петрович, — сказал он наконец.

— Да.

— Если там никого нет?

— Я уже отвечал на этот вопрос.

— Я имею в виду другое. — Костя говорил тихо, почти к себе. — Если там никого нет — это означает, что они не пришли. Что будет следующий раз. Что вы будете снова считать, снова ждать, снова подниматься сюда. — Пауза. — А если никогда не придут?

Волков перестал работать с передатчиком. Просто стоял и смотрел на то место между двумя звёздами, где, по его расчётам, должно было что-то быть.

— Тогда передам тебе координаты, и ты будешь ждать, — сказал он. — Так же, как мне передал Кацнельсон. Как ему передали до него.

— Но зачем? Если никогда?

— Потому что «никогда» — не категория, применимая к цепи. — Волков наклонился над передатчиком, проверил последний раз фокусировку. — «Никогда» означает «до сих пор не пришли». Это другое.