Эдуард Сероусов – Стоячая волна (страница 1)
Эдуард Сероусов
Стоячая волна
Часть первая. Суперпозиция
Глава 1. Варп-тень
Сначала было тепло. Потом — боль в горле, словно он несколько часов кричал под водой.
Маркус Уэбб не мог открыть глаза. Это не было страшно — он знал это, понимал теоретически, знал, что такое криосон и что происходит при пробуждении, потому что читал отчёты, потому что проходил процедуру дважды на учебных симуляторах, потому что он вообще всё читал заранее, это был его способ справляться с миром, — и тем не менее несколько секунд он лежал неподвижно и слушал собственный страх, как слушают чужой разговор за стеной.
Сервомоторы капсулы отработали плавно. Крышка поднялась.
Свет — белый, медицинский, без пощады — ударил сквозь сомкнутые веки, и Маркус увидел красное: сосуды, сетка капилляров, пульс где-то в районе виска. Он попробовал пошевелить пальцами. Левая рука откликнулась — с задержкой, как будто сигнал шёл через километры кабеля. Правая — через две секунды. Мышцы работали на минимуме; три года без нагрузки делают своё дело, даже когда метаболизм снижен до уровня спячки.
Он сел. Движение заняло больше усилий, чем должно было, и он на секунду остановился на краю капсулы, держась обеими руками за поручни и просто дыша — осторожно, маленькими глотками, потому что лёгкие ещё не вспомнили, что умеют это делать полностью. Воздух в медотсеке пах металлом и чем-то слабо сладковатым — сверхчистый, восстановленный, не имеющий ничего общего с тем, как пахнет воздух, когда он настоящий. Маркус никогда не мог объяснить эту разницу коллегам, которые не выходили в открытый космос: что-то в нём отсутствует, какая-то случайность, непредсказуемость молекул, которую ни один фильтр не умеет воспроизвести.
Три года.
Мысль пришла не сразу — сначала просто как факт, безликий и технический, как показание датчика. Три года субъективного полёта. Для Земли прошло столько же: зонд «Тезей» не релятивистский, его скорость — малая доля световой, и эффекты замедления времени несущественны на таких масштабах. Земля состарилась на три года. Лейла — на три года. Всё — на три года.
Сам он не состарился. Тело — нет.
Маркус встал.
В медотсеке стояло шесть капсул в два ряда. Пять из них всё ещё были закрыты, и над каждой светился зелёный индикатор: системы в норме, температура тела поднимается по графику, активация протокола пробуждения запущена. Автоматика справлялась сама; Маркус здесь только потому, что его капсула по протоколу открывалась первой — руководитель научной группы должен был принять экипаж в рабочем состоянии, что в теории означало: успеть выпить кофе и сделать вид, что голова работает нормально.
Кофе он нашёл в галлее за тридцать секунд — автобарист стартовал по тому же таймеру, что и капсулы, и это было, пожалуй, единственным проявлением человечности в протоколе пробуждения. Маркус взял стакан, выпил половину стоя, опираясь на стол обеими руками, и почувствовал, как кофеин делает своё медленное и честное дело.
За иллюминатором галлеи была тьма.
Не такая тьма, как ночью на Земле, когда где-то всегда есть огни. Настоящая тьма — бездонная, без дна и горизонта, в которой свет звёзд существует не как освещение, а как доказательство того, что расстояние — это вещественно. Маркус смотрел в неё, пока кофе не кончился. Потом вернулся в медотсек.
Нора Сундстрём просыпалась спокойно. Маркус наблюдал, как она выходит из капсулы — так, будто вставала с постели после хорошего сна: сначала ноги, потом корпус, ни малейшего колебания. Она была инженером привода и пилотом, и к этим ролям прилагалась особая телесная невозмутимость — привычка работать с машинами, которые не прощают растерянности.
— Который час? — спросила Нора, ещё не открывая глаз.
— Шесть утра по корабельному. — Маркус протянул ей стакан с водой. — По земному — три года.
— Смешно. — Она взяла воду. — Как лёгкие?
— Работают.
— Это уже хорошо.
Она встала, потянулась — долго, методично, как будто выполняла технический чекаут, а не размяла тело. Маркус отвернулся, давая ей пространство, и пошёл проверять остальные капсулы по очереди: температура, давление, ЧСС, уровень CO₂ в крови. Всё в норме. Всё по графику.
Дзауте проснулась хуже всех — что предсказуемо, потому что ей было шестьдесят семь и у неё было неправильное отношение к собственному телу, то есть она его игнорировала. Профессор Ильма Дзауте была убеждена, что физиология — это система, которую можно не замечать, пока она не ломается, и в этом смысле криосон ей не понравился уже на стадии симуляции: слишком много времени тело не слушалось голоса разума.
— Принесите данные, — сказала она, пока Маркус ещё только открывал крышку.
— Здравствуйте, Ильма. Как вы себя чувствуете?
— Принесите. Первичные показания датчиков за последние три часа. Навигационные данные. Всё, что записывал зонд.
— Вы ещё не встали.
— Я встану, пока вы несёте. — Она открыла глаза — серые, нетерпеливые. — Вы думаете, я просыпаюсь, как обычный человек? Я просыпаюсь, как математик. У меня в голове уже десять задач, и ни одна не может подождать, пока я допью кофе.
Маркус принёс планшет.
Пока Дзауте читала навигационные данные, Нора прошла в командный отсек.
Там было тихо и чуть прохладнее, чем в жилых секциях: электроника требовала своего, и система климат-контроля жертвовала человеческим комфортом ради оборудования без малейших угрызений совести. Нора не замечала этого — она замечала другое: всё работает. Привод в режиме ожидания, топливные показатели в норме, системы связи активны. Зонд «Тезей» провёл три года в варпе без единого критического сбоя, что было, строго говоря, статистическим чудом, потому что ни один варп-привод на таком расстоянии никогда не тестировался.
Она провела системную диагностику — методично, экран за экраном, не торопясь. Привод. Корпус. Жизнеобеспечение. Связь. Реакторный блок. Двигатели манёвра. Всё читалось зелёным, и Нора читала зелёный так же внимательно, как любой другой цвет, потому что зелёный тоже бывает неправильным.
Открывая журнал бортовых событий, она на секунду остановилась.
Фотография была приклеена к нижнему краю правой панели управления — туда, куда Нора сама её поместила три года назад. Небольшая распечатка, края уже немного потрепались от скотча. Девочка в синем комбинезоне стояла у детского трактора на детской площадке и смотрела в камеру с выражением абсолютной серьёзности, которая бывает только у четырёхлетних детей, убеждённых, что мир — крайне важное место.
Саге было семь.
Нора смотрела на фотографию ровно столько, сколько нужно было, чтобы зафиксировать факт. Потом открыла журнал событий и начала листать.
Ирен Чжао проснулась в 06:47, на четыре минуты позже расчётного — предсказуемое отклонение для её возраста и типа метаболизма, которое она сама же и закладывала в протокол. Она вышла из медотсека причёсанной и с планшетом в руке: очевидно, нашла его ещё в капсуле или успела взять в коридоре, пока Маркус не видел.
— Навигационные данные получили? — спросила она вместо приветствия.
— Дзауте читает.
— Хорошо. — Ирен остановилась у иллюминатора в коридоре, посмотрела на тьму снаружи. — Нам нужно провести полный совет, как только все будут в состоянии. Три часа. Раньше — нет смысла: Одесси и Ренш ещё не будут функциональны.
Маркус кивнул. Двое оставшихся членов экипажа — биохимик Кирра Одесси и системный инженер Йонас Ренш — просыпались последними по протоколу. В этом был расчёт: чем меньше специализация требовала немедленного действия при пробуждении, тем позже открывалась капсула, чтобы не нагружать медицинские системы одновременно.
— Ирен, — сказал Маркус.
— Да?
— Три года.
Она посмотрела на него. Маркус не умел объяснить, что именно хотел сказать этой фразой. Может быть, ничего. Может быть, просто проверял, есть ли ещё кто-то, кто это понимает — не как факт, а как вес.
— Три года, — повторила Ирен. — Да. — Пауза. — Выпейте ещё кофе. Вы ещё не проснулись.
В 09:15, когда экипаж был в полном составе и примерно в полной боеспособности, Маркус провёл первый совет за столом в галлее. Дзауте взяла с собой планшет и ещё один планшет, на случай если первый не справится с объёмом данных. Нора поставила перед собой кружку и больше ничего не брала. Ирен сидела прямо. Одесси и Ренш выглядели так, как выглядят люди, которым лучше бы ещё поспать.
— Первичный протокол выхода из варпа, — начал Маркус. — Навигационные данные подтверждают: мы в заданном районе. Расчётные координаты системы HD 40307 совпадают с наблюдаемыми в пределах погрешности. Зонд в полной исправности. Привод — на плановой перезарядке.
— Одиннадцать месяцев, — уточнила Нора.
— Одиннадцать месяцев до следующего варп-прыжка, если он понадобится. Сейчас наша задача — стандартная: развернуть инструментальный пакет, провести первичный обзор системы, начать поиск планеты-цели. — Маркус сделал паузу. — Планеты в системе HD 40307 хорошо известны. Нас интересует HD 40307 g — суперземля на внешней орбите. Спектральная сигнатура атмосферы давала признаки, достаточно аномальные, чтобы отправить зонд. На этом — всё. Начинаем инструментальный обзор.
Последнее предложение он произнёс немного быстрее, чем следовало. Но никто не заметил, или никто не стал замечать.