Эдуард Сероусов – Слепое пятно вида (страница 16)

Тишина. Гул серверов. Потрескивание международной связи.

– Но не с нами, – сказал Рэй.

– Не с вами. Прошло три недели, и вы не сомневаетесь. Это необычно. Одиннадцать предшественников – девять из одиннадцати начали сомневаться в собственных данных в течение месяца. Двое – нет. Одна – физик из Новосибирска, 1991 год – опубликовала статью, которую проигнорировали все журналы. Не отклонили – проигнорировали. Ни один рецензент не заинтересовался достаточно, чтобы написать отзыв. Барьер работает даже на уровне научного сообщества: информация воспринимается как неинтересная, неважная, не требующая внимания. Заговора нет. Есть нейробиология.

– А второй? – спросила Лина.

– Нейрохимик из Торонто, 2004 год. Он не отступил. Мы не смогли его убедить. Он опубликовал серию статей, дал интервью, привлёк прессу. И ничего не произошло. Абсолютно ничего. Статьи прочитали, покивали, назвали провокационными, процитировали два раза – в обзорных статьях, в разделе «альтернативные гипотезы» – и забыли. Он до сих пор преподаёт в Торонто. Никто не помнит его работу. Барьер не нуждается в заговоре, доктор Шарма. Он нуждается только в человеческом мозге.

Рэй слушал – и одновременно думал о своём препринте, о ста сорока семи просмотрах в первые дни, о постдоке из Тюбингена, который написал двенадцать пунктов критики, не дочитав до конца. О коллеге из MIT, который предположил артефакт нормализации, получил ответ и замолчал. Не возразил – замолчал. Потерял интерес. И Рэй тогда подумал: лень, или занятость, или нежелание связываться. Но что, если причина была другой? Что, если коллега из MIT прочитал ответ, понял, что данные реальны, – и его мозг аккуратно, без истерики, без борьбы, переместил эту информацию в категорию «неважно»? Не забыл – обесценил. И пошёл дальше.

– Тогда зачем давление на нас? – спросил Рэй. – Если барьер работает сам.

– Потому что вы – исключение. Два исследователя из разных дисциплин, подкрепляющие друг друга. Обычно барьер ослабевает, когда человек один – сомнения накапливаются без подтверждения. Вы – подтверждаете друг друга. Ваша корреляция – воспроизводимый результат. Данные в открытом доступе. Любая лаборатория может повторить. И если кто-то повторит – я вижу запросы на доступ к архиву GMRT – то мы получим снежный ком. Обычно мне не нужно вмешиваться. В вашем случае – пришлось.

– И что вы собираетесь делать? – спросила Лина. В голосе – контролируемый лёд.

– Это зависит от вас. Я могу продолжить давление. Увеличить. Гранты, позиции, визы – это всё рычаги, и я умею ими пользоваться. Но не хочу. Не потому, что считаю это неэтичным – хотя считаю, – а потому, что бессмысленно. Вы не отступите. Один из вас – может быть. Двое – нет. Вы прошли точку, после которой давление перестаёт работать.

– И что после этой точки?

– Разговор. Настоящий. Не по телефону. Лично. В Женеве.

Рэй и Лина переглянулись. В серверной было девятнадцать градусов – кондиционеры на полной мощности, – но Рэй ощутил иной холод: ощущение, что карта расширилась, и новая территория была институциональной, политической, населённой засекреченными структурами ООН, которые отслеживали препринты и звонили по ночам.

– С кем? – спросил он.

– Не со мной. Я – администратор. Курирую, но не понимаю. Вам нужен человек, который понимает. Её зовут Ёко Танака. Нейрохирург. Работает внутри двадцать лет.

– Почему не директор? – спросила Лина. – У Института есть директор?

– Генрих Вебер. Нейрофармаколог. Сорок лет в структуре, двадцать – директор. И я не предлагаю вам встречу с ним, потому что Вебер покажет вам стены. Ёко покажет то, что за стенами. Вам нужно сначала увидеть то, что за стенами. Потом решите, хотите ли разговаривать со стенами.

– Для заместителя генерального секретаря это поэтично, – сказала Лина.

– Это точно, – ответила Морроу без тени иронии. – Я жду вас в Женеве. Напишите Сандипу. Он передаст мне. И, доктор Шарма, доктор Кабрера?

– Да?

– Не отзывайте препринты. Давление снято. Это жест доброй воли. Единственный, который я могу сделать до встречи.

Она повесила трубку.

Лина смотрела на телефон. Потом – на Рэй. Потом – на экран, где всё ещё светились данные: спектрограмма, карта активации, число 0,89.

– «За стенами», – сказала Лина. – Двадцать лет нейрохирург работает «за стенами». Рэй, что держат за стенами?

– Людей, – сказал Рэй. – Обычно – людей.

Они вылетели через два дня. Рэй использовал это время, чтобы сделать две вещи. Первая – административная: он написал Чену, что давление снято, что декан отзовёт рекомендацию. Чен ответил: «Осторожно». Одно слово, без знаков препинания, без обращения – само по себе аномалия для человека, чьи email всегда начинались с «Уважаемый Рэй» и заканчивались «С уважением, Д. Чен». Одно слово. Рэй оценил.

Вторая вещь – незавершённая: он набрал номер Елены, послушал три гудка и сбросил. Положил телефон на стол и тридцать секунд смотрел на него. Он не знал, зачем звонил. «Мика была права» – невозможная фраза для телефонного звонка. «Я лечу в Женеву, чтобы встретиться с людьми, которые пятьдесят четыре года скрывали существование перцептивного барьера» – звучит как бред. «Я скучаю» – неверная формулировка; он не скучал, он не умел скучать; он умел работать и не чувствовать, и второе удавалось всё хуже. Он не перезвонил.

Женева встретила их дождём – мелким, ноябрьским, невесомым, из тех, что не столько мочат, сколько окутывают, как аэрозоль. После Пуны – сорока градусов, пыли, цикад – Женева ощущалась как хирургическая палата: стерильная, серая, прохладная. Одиннадцать градусов. Озеро за пеленой тумана. Всё – аккуратное: газоны, бордюры, автобусные остановки с расписанием, которое соблюдалось. Город, спроектированный для людей, верящих в порядок. Рэй подумал: хорошее место для того, чтобы спрятать секрет. Секрет здесь будет аккуратным, подстриженным, пронумерованным и подшитым в папку.

Морроу прислала адрес – физический, не электронный. Здание в комплексе Дворца Наций. Не главный корпус – боковой, административный, с табличкой «Bureau des Programmes Spéciaux» на двери, набранной тем же шрифтом и того же размера, что и десятки других табличек на десятках других дверей. Ничем не выделяющаяся дверь в ничем не выделяющемся коридоре международной бюрократии. Рэй подумал: это гениальнее любого бункера. Спрятать секрет не за стальной дверью, а за скукой.

Морроу ждала в приёмной – маленькой комнате с тремя стульями, столом и кофемашиной, которая издавала звук, свидетельствовавший о финальной стадии агонии нагревательного элемента. На стене – плакат с целями устойчивого развития, выцветший до пастели. Морроу стояла у окна и вживую была именно такой, как на фотографии: нейтральной. Но нейтральность была не пустой, а перегруженной – как лицо человека, слишком многое видевшего и научившегося не показывать.

– Доктор Кабрера. Доктор Шарма. – Рукопожатие – сухое, короткое. – Ёко ждёт внизу.

– Внизу? – переспросила Лина.

– Институт расположен ниже уровня земли. Четыре подземных уровня. Построен в 1975 году, расширен дважды. Сверху – паркинг. Под паркингом – мы. Метафора напрашивается, но я предпочитаю факты.

Она повела их по коридору – через дверь с магнитным замком, в которую приложила карточку, – и Рэй отметил: ни охраны, ни камер, ни турникетов. Обычный офисный коридор, линолеум, люминесцентные лампы. За дверью – лестница вниз, бетонная, с перилами из нержавеющей стали, и воздух стал другим: прохладнее, суше, с привкусом рециркуляции – замкнутая вентиляционная система, как в больнице.

Первый подземный уровень. Коридор – шире, чем наверху, но с тем же линолеумом, теми же лампами. Стены – бежевые: не белые, не серые, а тот специфический оттенок, который бюрократия всего мира выбирает для помещений, в которых люди проводят больше времени, чем хотели бы. Плакаты по технике безопасности – «Помните о правильной осанке», «Мойте руки», «В случае пожара используйте лестницу» – пожелтевшие, один отклеился в углу и свисал, обнажая полоску более яркой краски. Стены когда-то были белыми. Двадцать лет назад, может, тридцать. Никто не перекрашивал.

Кофемашина в нише – с ламинированной табличкой «En panne». Края ламинации – жёлтые, потрескавшиеся. Рэй оценил возраст таблички в пять-семь лет. Машину не чинили. Это сообщало об Институте больше, чем любой брифинг: место, где сломанные вещи не чинятся, потому что люди, которые здесь работают, давно перестали замечать, что вещи сломаны.

Двери – пронумерованные, закрытые. За одной – звук клавиатуры. За другой – тишина. За третьей – гул, низкий, постоянный: серверы или системы жизнеобеспечения. Рэй считал двери. Конкретное действие.

Морроу шла впереди – уверенно, не оглядываясь. Лина – рядом с Рэем, на полшага позади, и он видел периферическим зрением, как она сканировала стены, двери, плакаты – с той же интенсивностью, с какой сканировала спектрограммы. Собирала данные. Рэй тоже собирал.

Второй подземный уровень. Ещё суше. Запах – антисептик, фоновый, въевшийся в стены, как табачный дым в обои. Здесь пахло антисептиком пятьдесят лет. Двери – уже не с номерами, а с кодами: «B2-04», «B2-07», «B2-11». За одной – ритмичное попискивание, которое Рэй знал: мониторинг витальных функций. Кардиомонитор. Или ЭЭГ. Или оба вместе. Звук машины, следящей за жизнью.