Эдуард Сероусов – Сигнатура молчания (страница 3)

Эту последнюю гипотезу он уничтожал дольше всего – три дня, пересчитывая несколькими методами, – потому что она была наиболее технически обоснованной и потому что её уничтожение означало, что паттерн реален в наблюдательном смысле. То есть не артефакт того, как смотрит IPTA, а нечто, существующее в данных независимо от наблюдателя. После того как он это доказал – себе, в блокноте, через три страницы расчётов, – он сделал перерыв, вышел на улицу, постоял десять минут у входа в корпус, глядя на студентов, идущих в столовую с рюкзаками и телефонами, и вернулся обратно.

Снаружи был ноябрь. Тель-Авив делал вид, что это не осень.

На шестой день он понял, что работает не в том направлении.

До этого момента он искал причину паттерна – физический механизм, который мог порождать убывающую последовательность. Это был правильный вопрос для астрофизика: если наблюдается нечто, нужно найти нечто, что это нечто порождает. Нейтральный, инструментальный подход. Штерн применял его к любым данным, которые выглядели странно, – и в большинстве случаев это работало: странность оказывалась ошибкой, артефактом, неправильно понятой физикой.

Но здесь что-то не давало покоя иначе. Не на уровне расчётов, а на уровне… он потратил некоторое время, пытаясь сформулировать точнее. На уровне структуры. Паттерн был слишком правильным. Не в смысле красивым – Штерн не думал о красоте применительно к данным, это не тот тип восприятия. В смысле: он обладал свойством, которое встречается в природных процессах редко, а в случайных – практически никогда. Монотонность.

Убывающая последовательность была монотонной без единого исключения. Ни одного пульсара, который бы выбивался из неё в другую сторону – с большим межглитчевым интервалом, чем должен иметь по положению на лестнице. Природные процессы так не работают: они шумят, колеблются, дают выбросы. Случайные – тем более. Монотонная последовательность без выбросов – это либо что-то очень хорошо усреднённое по огромной выборке, либо что-то очень тщательно организованное.

Он написал в блокноте: Монотонность как свойство. Природное или нет?

Потом написал ниже: Организованное кем?

Потом смотрел на эти два слова достаточно долго, чтобы они перестали выглядеть как вопрос и начали выглядеть как приговор. Зачеркнул их. Написал поверх зачёркнутого другую формулировку: Каков источник организации?

Это звучало нейтральнее.

На седьмой день он начал думать о другом свойстве последовательности: она убывала. Не просто различалась от объекта к объекту – она убывала направленно, с увеличением расстояния. Ближние пульсары – меньшие интервалы между глитчами, то есть более частые глитчи. Дальние – реже.

Или, если смотреть с другой стороны: что-то делает ближние нейтронные звёзды активнее дальних. Что-то, источник которого находится – или, точнее, воздействие которого нарастает – по направлению к наблюдателю.

По направлению к Земле.

Штерн написал это и почти сразу же зачеркнул – не потому что неправда, а потому что сформулировано неправильно. «По направлению к Земле» предполагает, что Земля является точкой отсчёта для этого процесса, что это нечто нас выбрало, – а это уже не физика, это антропоцентризм, самый старый и самый надёжный способ увидеть несуществующий смысл там, где его нет. Он не хотел идти в эту сторону.

Он переформулировал: Нечто, интенсивность воздействия которого нарастает в определённом пространственном направлении, и мы находимся в этом направлении. Это было длиннее и неудобнее для записи, но честнее.

Ниже добавил: Или: нечто движется к нам.

И ещё ниже, после паузы: Или: нечто движется от нас, и мы наблюдаем его след.

Три варианта. Все три логически допустимы. Все три требуют объяснения механизма, которого у него нет.

Перелом произошёл на девятый день, около двух часов дня, когда он не ждал его и когда это было особенно неудобно: он только что открыл термос с кофе и сделал первый глоток.

Он смотрел на временну́ю развёртку последовательности – ту самую, которую построил в первую ночь, – и думал не о физике, а о структуре. О том, как выглядит убывание. Он строил его разными способами: линейная шкала, логарифмическая, нормализованная на период вращения, нормализованная на характеристический возраст. На логарифмической шкале убывание выглядело особенно чисто: почти прямая линия, почти постоянная скорость убывания на каждый порядок расстояния.

Но не совсем постоянная. Если смотреть внимательно – он смотрел внимательно уже несколько часов – убывание было чуть неравномерным. На некоторых участках – чуть быстрее. На других – чуть медленнее. Эти неравномерности он раньше относил к статистическому шуму: выборка неравномерна, ближние пульсары изучены лучше, дальние – хуже, это должно давать случайные флуктуации.

Он отфильтровал флуктуации. Стандартная процедура: скользящее среднее, сглаживание, убрать случайный шум и посмотреть на остаток.

Остаток не был случайным.

Штерн поставил термос обратно, не допив.

Неравномерности убывания располагались на логарифмической шкале регулярно. Не идеально регулярно, но с достаточной периодичностью, чтобы это не было случайностью. Примерно через каждые три порядка по расстоянию – небольшой «горб», локальное замедление убывания. И между «горбами» – небольшие «провалы», участки с чуть более быстрым убыванием.

Он смотрел на это и не мог понять, что видит. Потом посмотрел ещё раз.

Потом взял лист бумаги и написал на нём одно слово: Ступени.

Не лестница с одним непрерывным наклоном. Лестница со ступенями – с регулярными переходами между уровнями, разделёнными примерно равными интервалами на логарифмической шкале расстояний. Убывание было не непрерывным, а дискретным. Пошаговым.

Это меняло всё.

Непрерывное убывание могло быть градиентом какого-то физического поля – магнитного, гравитационного, чего угодно. Дискретное убывание было принципиально другим. Дискретность подразумевает уровни. Уровни подразумевают структуру. Структура подразумевает…

Он поймал себя на этой мысли и остановился. Написал в блокноте крупными буквами, подчеркнул дважды:

Я НАШЁЛ ПАТТЕРН ИЛИ ИЗОБРЁЛ ЕГО?

Оставил под вопросом пустое место. Большое. Потом закрыл блокнот и пошёл к стеллажу.

Отец не был астрофизиком. Он был математиком – теоретической ориентации, из тех, что работают с объектами, которые не существуют нигде, кроме как на бумаге и в уме. Уравнения его специальности Яков видел на стенах домашнего кабинета с детства и ещё в детстве понял, что понять их не сможет – не потому что они сложные, а потому что они написаны на языке, для освоения которого нужны годы, а у него были другие интересы. Небо. Звёзды. Приборы, которые измеряют звёзды. Этого разрыва никто не делал поводом для обиды; отец с одинаковым интересом спрашивал про телескопы и про звёздные каталоги, Яков с одинаковой безуспешностью пытался понять, что такое функциональный анализ. Они ладили хорошо – лучше, наверное, чем ладят многие отцы с сыновьями, у которых нет общего языка, – и именно потому, что общего языка не было, разговоры между ними часто велись через метафоры.

Разговор про ошибки произошёл на кухне, зимним вечером, когда Якову было двенадцать. Он что-то делал с домашним заданием по физике – кажется, измерял что-то линейкой и получал каждый раз чуть разные результаты, и это его злило. Отец сидел напротив с чашкой чая, смотрел, как он хмурится.

– Каждый раз по-разному, – сказал Яков. – Линейка одна, а числа разные.

– Это ошибка измерения. – Отец поставил чашку. – Ты видишь правильно, но неточно. Предмет такой, каким ты его видишь, просто у тебя нет достаточно тонкого инструмента.

– И как это исправить?

– Лучший инструмент. Больше измерений. Среднее. Стандартная история.

Яков кивнул. Это он понял. Потом отец взял листок бумаги – не салфетку, как Штерн иногда вспоминал потом, просто лист из стопки на краю стола – и нарисовал два простых графика рядом.

– Но есть другая ошибка. – Он постучал по второму графику. – Ты видишь точно. Инструмент хороший. Результат правильный. Просто ты не знаешь, что именно измеряешь. Ты думаешь, что измеряешь одну вещь, – а на самом деле измеряешь другую.

– Ну это же видно, нет? Что измеряешь.

Отец посмотрел на него внимательно – не снисходительно, а как человек, который оценивает, стоит ли объяснять дальше.

– Не всегда, – сказал он. – Иногда ты измеряешь А, получаешь число, думаешь: вот, я измерил А. А потом выясняется, что твоё А зависит от Б, которое ты не контролировал. И число правильное. И измерение честное. Но ты думал, что говоришь про А, – а говорил про Б.

Яков подумал.

– Это хуже, – сказал он.

– Намного. – Отец взял свою чашку. – Потому что ошибку измерения ты видишь: числа прыгают, ты знаешь, что что-то не так. А ошибку интерпретации ты не видишь. У тебя есть уверенность. Точный прибор, стабильный результат, полная уверенность. – Небольшая пауза. – И неправильный вывод.

Разговор закончился, когда чай остыл. Яков сделал домашнее задание, записал среднее, поставил оценку и забыл об этом до следующего утра. Или думал, что забыл. Отец умер через два года от инфаркта – быстро, без предупреждения, как умирают люди, которые не привыкли болеть, – и после этого некоторые вещи, которые казались забытыми, оказались просто отложенными.