Эдуард Сероусов – Сигнал Сирены (страница 23)

Она замолчала, подбирая слова.

– За дверью была спираль.

Маркус не шевельнулся. Его лицо было неподвижным – маска, которую он носил на работе.

– Спираль, – повторил он.

– Да. Но не рисунок. Не изображение. Реальность. Форма, к которой стремится всё сущее. Галактики закручиваются по ней. Раковины моллюсков следуют её законам. ДНК хранит её в своей структуре. Она везде, Маркус. Во всём. Всегда была.

– Это… ты видела это?

– Я видела связи. Между языками – всеми языками, которые когда-либо существовали. Между звуками и символами. Между вопросами, которые задавали люди тысячи лет назад, и ответами, которые ждали в космосе.

Она чувствовала, как слова рвутся из неё – слишком много, слишком быстро. Она столько дней молчала, держала всё в себе, и теперь плотина рухнула.

– Моя мать всю жизнь искала ответ на один вопрос. «Когда небо заговорит – услышим ответ – и узнаем, зачем». Она нашла эти слова на табличке трёхтысячелетней давности. Она умерла, не расшифровав их.

Лин посмотрела на Маркуса. Её глаза блестели – от слёз или от чего-то другого, она не знала.

– Я видела ответ, Маркус. За эти семьсот миллисекунд я видела то, что она искала всю жизнь.

Маркус

Он слушал, и что-то внутри него менялось.

Страх был там – конечно, был. Страх за неё, за себя, за всё, что они построили вместе. Но рядом со страхом было что-то ещё. Что-то, чему он не хотел давать название.

Зависть.

Она видела. Она знала. Она прикоснулась к чему-то, что было больше их обоих, больше всего человечества, больше всего, что можно измерить или понять.

А он – нет.

Он смотрел на спираль в комнате 17 секунду или две. Он рисовал кривые линии в блокноте, просыпаясь по ночам. Но он не видел того, что видела она. Не чувствовал того, что она описывала.

И часть его – та часть, которую он ненавидел, которой стыдился – хотела увидеть тоже.

– Ты сказала, что видела лицо матери, – произнёс он. Его голос звучал странно – хриплый, чужой.

Лин кивнула.

– Она улыбалась. Она сказала… нет, не сказала. Показала. Что она всегда знала. Что ответ был здесь с самого начала.

– Это был Сигнал.

– Да.

– Он использовал образ твоей матери.

– Или я использовала его, чтобы понять то, что видела. Я не знаю, Маркус. Я не знаю, где кончалось моё восприятие и начинался Сигнал.

Она подалась вперёд, и её голос стал тише, интимнее.

– Но это было красиво. Так красиво, что я плакала. Я не помню, плакала ли я от счастья или от ужаса. Может быть, это было одно и то же.

Лин

Она видела его лицо – видела, как оно меняется, пока она говорит.

Страх. Да, страх был там. Но было и что-то ещё. Что-то в его глазах, когда она описывала спираль. Что-то похожее на голод.

Он хотел знать.

Он боялся – и хотел.

Как все они. Как каждый, кто когда-либо смотрел на звёзды и спрашивал «зачем».

– Маркус.

Он вздрогнул, словно очнулся ото сна.

– Да?

– Ты хочешь спросить, заражена ли я.

Молчание. Долгое, тяжёлое.

– Да, – сказал он наконец.

– Я не знаю.

– Как ты можешь не знать?

– А как я могу знать?

Она встала, прошлась по комнате. Ей нужно было двигаться – сидеть было невыносимо, слова рвались наружу, и тело должно было куда-то девать эту энергию.

– Я читала отчёты. Я знаю симптомы. Навязчивые мысли о Сигнале – есть. Рисование спиралей – есть. Нарушение сна – есть. Желание узнать больше – есть.

Она повернулась к нему.

– Но это также симптомы учёного, который столкнулся с загадкой. Это симптомы любого человека, который увидел что-то необъяснимое и хочет понять.

– Есть разница…

– Какая? – перебила она. – Где граница между здоровым любопытством и патологией? Между научным интересом и одержимостью? Ты можешь провести эту границу?

Маркус молчал.

– Никто не может, – сказала Лин. – В этом-то и ужас. Не в том, что ты заражён. В том, что ты не можешь знать.

Маркус

Она была права.

Он знал это – знал с того момента, как увидел спираль в своём блокноте. Границы не существовало. Чёткой линии между «здоров» и «болен», между «свой» и «чужой» – её не было. Была только серая зона, бесконечная неопределённость, в которой каждый оставался наедине со своими сомнениями.

– Лин.

Она остановилась, посмотрела на него.

– Ты сказала, что хочешь узнать больше.

– Да.

– Это желание – твоё? Или его?

Она не ответила сразу. Он видел, как она думает – как её глаза чуть сужаются, как губы сжимаются в тонкую линию.

– Я не знаю, – сказала она наконец. – Но я хочу верить, что моё.

– Почему?

– Потому что если оно не моё – то что осталось от меня? Если каждое моё желание можно объяснить заражением, каждую мысль – симптомом, каждое чувство – манипуляцией… тогда меня больше нет. Есть только носитель. Оболочка.

Она подошла к нему, села на подлокотник его кресла. Близко – так близко, что он чувствовал тепло её тела.

– Я не изменилась, Маркус. Я – это я. Та же женщина, которую ты встретил в Сингапуре. Та же, которая любит тебя восемнадцать лет. Та же, которая злится, когда ты оставляешь носки на полу, и плачет над глупыми фильмами, и не умеет готовить ничего, кроме яичницы.