Эдуард Сероусов – Сигнал Сирены (страница 16)

– Историей, – повторил Ибрагим задумчиво. – Интересный выбор слова. Обычно люди говорят «исследую» или «изучаю». Вы говорите «интересуюсь». Это звучит… личнее.

Лин не ответила. Она не знала, что сказать. Ибрагим был проницательным – слишком проницательным для того, чтобы врать ему. Но и правду она сказать не могла.

– Знаете, – продолжил он, – я работаю здесь достаточно долго, чтобы видеть паттерны. Не в Сигнале – в людях. Новые сотрудники приходят с энтузиазмом, с горящими глазами. Через год энтузиазм угасает, остаётся профессионализм. Через пять лет – рутина. Это нормально. Это здорово.

Он помолчал, глядя на неё.

– Но иногда бывает иначе. Иногда человек, который работал спокойно много лет, вдруг начинает… гореть. Приходит раньше, уходит позже. Читает архивы, задаёт вопросы, ищет что-то, чего не искал раньше.

– Вы намекаете, что со мной что-то не так?

– Я намекаю, что наблюдаю, – мягко ответил Ибрагим. – Как наблюдаю за всеми. Это часть моей работы.

Лин почувствовала холод в груди. Ибрагим был не просто аналитиком – он был одним из «наблюдателей», людей, которые следили за коллегами на предмет признаков заражения. Официально этой функции не существовало; неофициально – все знали.

– Я просто заинтересовалась, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – После сбоя… хочу понимать контекст того, с чем работаю.

– Понимание – хорошая вещь, – согласился Ибрагим. – Но знаете, что я понял за двадцать три года?

– Что?

– Что некоторые вещи нельзя понять. Можно только принять. Или не принять.

Он встал, отряхнул несуществующую пыль с брюк.

– У нас в Египте есть поговорка: «Кто заглянет в колодец ночью, увидит звёзды. Но не увидит воды». Сигнал – это колодец. Все смотрят на звёзды. Никто не видит воды.

– Что это значит?

Ибрагим улыбнулся – печально, понимающе.

– Если бы я знал, доктор Чжоу, я бы не был здесь. Я бы был в Санатории. Или в могиле. Как те, кто думал, что понял.

Он пошёл к своей станции, оставив Лин одну.

Она смотрела ему вслед и думала о колодце. О звёздах. О воде, которую никто не видит.

О том, что она, возможно, уже начала тонуть.

После обеда – который она снова пропустила, забыв о времени – Лин отправила запрос в архив.

Официально это называлось «расширенный информационный запрос»: форма, которую мог подать любой аналитик четвёртого уровня и выше. Нужно было указать тему, обоснование и предполагаемое использование информации. Запрос рассматривался в течение сорока восьми часов, после чего либо одобрялся, либо отклонялся.

Лин заполнила форму.

Тема: «Структурные особенности Сигнала: визуальные и акустические корреляции».

Обоснование: «В рамках работы над фрагментом 7734-Δ выявлена возможная корреляция с фрагментами других категорий. Для верификации гипотезы требуется доступ к материалам о структуре Сигнала, включая теоретические модели и исторические данные об интерпретации».

Предполагаемое использование: «Научное исследование в рамках проекта "Интерпретация"».

Она перечитала запрос дважды. Формулировки были нейтральными, профессиональными – ничего, что могло бы вызвать подозрения. Обычный запрос обычного аналитика.

Но её руки дрожали, когда она нажимала «отправить».

Она знала, что делает. Она искала информацию о Сигнале – не ту, с которой работала официально, а ту, которая была скрыта за уровнями допуска. Она хотела увидеть больше. Понять больше.

Это было именно то, что делали заражённые.

Или это было то, что делал любой учёный, столкнувшийся с загадкой?

Лин не могла отличить одно от другого. Граница между здоровым любопытством и патологической одержимостью была размытой, неопределённой. Где кончался учёный и начинался пациент?

Она вспомнила мать.

Мэй Чжоу тоже была одержима. Тоже работала ночами, забывала о семье, посвящала жизнь одному вопросу. «Когда небо заговорит – услышим ответ – и узнаем, зачем». Эти слова стали её молитвой, её проклятием.

Была ли мать заражена?

Не Сигналом – его ещё не было. Но идеей, мечтой, вопросом, который не отпускал. Докинз называл это «мемом» – единицей культурной информации, которая распространяется от разума к разуму. Мем о смысле. Мем о цели. Мем о том, что где-то есть ответ.

Лин унаследовала этот мем от матери. А теперь – что-то большее.

Или это было одно и то же? Разные формы одной болезни? Сигнал – просто более совершенная версия того, что убивало людей тысячелетиями: желания знать?

Она закрыла глаза, потёрла виски. Голова болела – тупая, давящая боль, которая не проходила от таблеток. Может быть, она просто устала. Может быть, ей нужно отдохнуть.

Может быть.

Вечером, дома, она достала блокнот.

Тот самый, со спиралью на полях. Она смотрела на неё весь день – краем глаза, мельком, как смотрят на что-то, чего боятся. Теперь она открыла страницу и положила блокнот перед собой.

Семь витков. Закручиваются к центру. Линии – гладкие, уверенные. Никаких помарок.

Она не помнила, как рисовала это.

Это было главное: отсутствие памяти. Она помнила работу, помнила заметки, помнила разговор с Мартой. Но момент, когда её рука взяла ручку и начала рисовать, – этого момента не было. Выпал из памяти, как выпадают сны при пробуждении.

Лин взяла чистый лист бумаги и ручку.

Она собиралась нарисовать спираль. Намеренно, сознательно, контролируя каждое движение. Она хотела понять, что происходит, когда рисуешь этот паттерн. Что чувствуешь. О чём думаешь.

Научный эксперимент, сказала она себе. Наблюдение за собой.

Она поставила ручку на бумагу.

Начала с центра – маленькая точка, едва заметная. Потом повела линию вокруг неё, расширяя виток. Рука двигалась медленно, осторожно. Она следила за каждым миллиметром.

Первый виток. Второй. Третий.

Ничего особенного. Просто линия на бумаге. Просто геометрическая фигура.

Четвёртый виток. Пятый.

Лин чувствовала странное напряжение – как будто что-то должно было произойти, но не происходило. Она ждала… чего? Озарения? Видения? Того, что испытывала во время сбоя?

Шестой виток. Седьмой.

Она остановилась, посмотрела на рисунок.

Спираль была… обычной. Немного кривоватой, с неровными интервалами между витками. Совсем не похожей на ту, что появилась на полях без её ведома. Та была идеальной; эта – просто человеческой попыткой изобразить форму.

Лин не понимала.

Если она заражена, если её разум «захвачен» паттерном – почему она не может воспроизвести его сознательно? Почему идеальная спираль получается только когда она не контролирует руку?

Она взяла новый лист. Попробовала снова.

И снова. И снова.

Через час перед ней лежала стопка бумаг с кривыми, неуклюжими спиралями. Ни одна не была похожа на ту, из блокнота. Ни одна не вызывала того ощущения – правильности, красоты, притяжения.

Лин откинулась на спинку стула.

Она не понимала.

И это пугало её больше, чем если бы она понимала.