Эдуард Сероусов – Садовники бездны (страница 32)
Лейтмотив её жизни. Фраза, которая преследовала её через десятилетия – сначала как загадка, потом как предупреждение, теперь как факт.
Дмитрий знал. Он пытался сказать ей – по-своему, как мог. Но она не услышала. Не хотела слышать. Списала на поэзию, на эксцентричность гения, на что угодно, кроме правды.
Она была не готова. Тогда – нет.
Теперь – слишком поздно.
Или нет?
Восемьдесят лет. Минус двенадцать, прошедших с начала Засева. Шестьдесят восемь лет до коллапса.
Целая жизнь. Или – мгновение. Зависит от масштаба.
Может, он был прав. Может, всё – судьба, физика, которую они ещё не поняли.
Но может – и нет. Может, внутри заданных границ остаётся пространство для свободы. Для решений, которые никто не предсказал.
Голос Дмитрия – или её собственный?
Она не знала. Не имело значения.
Решение было принято.
Майя встала. Направилась к выходу из смотрового зала. В голове – план: данные, которые нужно собрать. Послания, которые нужно расшифровать. Правда, которую нужно рассказать миру.
Она оглянулась на чёрную дыру – в последний раз. Бездна, полная семян. Дверь в бесконечность. Обещание – или угроза.
– Ты был прав, Дмитрий, – сказала она вслух. – Как всегда.
Чёрная дыра не ответила. Чёрные дыры не отвечают.
Но где-то – может быть – он услышал.
Глава 8: Ночь в морге
Марсианский университет, Новый Олимп. 2336 год.
Морг находился в подвале биологического корпуса – там, где стены были толще, а температура стабильнее. Три этажа вниз по служебной лестнице, мимо лабораторий с образцами экстремофилов, мимо хранилищ генетического материала, мимо всего, что делало этот факультет одним из лучших в Солнечной системе.
Анна знала дорогу наизусть. Она проходила здесь сотни раз – на практикумы, на исследования, на ночные сессии с Леной, когда они засиживались над образцами до рассвета и пили отвратительный синтетический кофе из автомата на втором подземном уровне.
Сейчас коридоры были пусты. Три часа ночи – время, когда даже самые одержимые аспиранты спали. Анна шла в темноте, не включая свет, ориентируясь по памяти и по тусклому аварийному освещению у потолка.
Дверь морга была заперта. Биометрический замок – только для персонала.
Анна приложила ладонь к сканеру. Красный свет. Доступ запрещён.
Она ждала этого. Её уровень допуска – аспирант, не сотрудник. Морг – закрытая зона. Особенно сейчас, когда там лежало тело, которое ещё не забрали родственники.
Она не хотела представлять. Но мозг работал сам по себе – выстраивал сценарии, проигрывал варианты, как делал всегда.
Анна достала из кармана карту. Не свою – Лены. Та оставила её в лаборатории месяц назад, забыла на столе, и Анна собиралась вернуть, но всё откладывала. Теперь – уже некому возвращать.
Карта Лены имела допуск к моргу. Она работала там летом – помогала каталогизировать образцы тканей для проекта по криоконсервации.
Зелёный свет. Дверь открылась.
Холод ударил в лицо – сухой, стерильный, пахнущий антисептиком и чем-то ещё. Чем-то, что Анна не могла определить, но что её тело узнавало на уровне инстинктов.
Смерть. Так пахла смерть.
Морг был небольшим – университетский, не городской. Шесть криокамер вдоль стены, рабочий стол с инструментами, терминал для документации. Освещение – холодное, голубоватое, как на дне океана.
Пять камер были пусты. Шестая – нет.
Анна подошла медленно, как будто боялась разбудить.
Прозрачная крышка. Внутри – Лена.
Она была красивой. Даже сейчас – с закрытыми глазами, с бледной кожей, с неподвижным лицом – она была красивой. Веснушки на носу и щеках – россыпь золотистых точек, которые Анна так любила считать в те редкие моменты, когда Лена засыпала рядом с ней в лаборатории. Рыжие волосы – убранные под голову, но одна прядь выбилась и лежала на стекле, как будто Лена пыталась выбраться.
Анна положила ладонь на крышку. Холод пластика проник сквозь кожу.
– Привет, – сказала она.
Голос прозвучал странно в тишине морга – слишком живой для этого места.
– Я пришла попрощаться. Знаю, что нельзя. Знаю, что против правил. Но когда это нас останавливало?
Она улыбнулась – криво, болезненно. Лена не ответила. Лена никогда больше не ответит.
Анна повторяла эти слова весь день – с того момента, как узнала. Повторяла, как мантру, как заклинание, как будто если произнести достаточно много раз, они станут понятными.
Они не становились.
Лена была лучшим пилотом глубоководных аппаратов в их потоке. Она прошла все тренировки, сдала все экзамены, получила все сертификаты. Она была
И всё равно – несчастный случай. Сбой в системе жизнеобеспечения. Потеря давления в глубоководном модуле. Смерть наступила за секунды – так сказали врачи. Она не мучилась.
Как будто это что-то меняло. Как будто скорость смерти делала её менее окончательной.
Анна села на пол рядом с криокамерой. Прислонилась спиной к металлическому корпусу. Холод проник сквозь одежду, но она не обратила внимания.
– Мы должны были лететь вместе, – сказала она тишине. – Следующим летом. Ты и я. Экспедиция к гейзерам южного полюса. Помнишь, как мы планировали?
Она помнила. Каждую деталь.
Ночь в лаборатории, три месяца назад. Они закончили работу над образцами, устали до дрожи в руках, но не хотели расходиться. Лена достала карту Европы – голографическую, с отмеченными точками погружений – и начала показывать.
Она улыбнулась тогда – той улыбкой, от которой у Анны перехватывало дыхание. Улыбкой, которая говорила:
Анна хотела сказать что-то. Что-то важное. Что-то, что носила в себе месяцами, не решаясь произнести. Но слова застряли в горле, и момент ушёл, и Лена переключилась на другую тему, и Анна убедила себя, что успеет. Потом. После экспедиции. Когда они вернутся, усталые и счастливые, с образцами и открытиями, тогда она скажет.
Теперь – никакого «потом». Никакого «после». Только криокамера и тишина.