Эдуард Сероусов – Реликтовая связь (страница 17)
Лина закрыла серую папку. Руки – ровные. Пульс – семьдесят шесть. Она контролировала, потому что умела, и потому что контроль был единственным, что она могла противопоставить числу 4612, которое теперь стояло перед глазами, как стоят вещи, которые невозможно не видеть.
Она взяла вторую серую папку: «Группа ликвидации. Отчёты участников.»
Шесть отчётов. Стандартная форма – имя, звание, задача, наблюдения. Пятый отчёт – Орлов В.Д., инженер-лейтенант, специализация: электромагнитные системы. Задача: установка и калибровка портативных экранов в жилых районах Караганды. Наблюдения: «Прибыл в зону 14.03, 16:30. Начал обход квартала 7-Б (жилой сектор, 340 квартир). Состояние пострадавших: кататония, пульс стабилен, дыхание стабильно, реакции на стимулы отсутствуют. Установлено четыре экрана, калибровка завершена 15.03, 02:15. Новых случаев после установки экранов не зафиксировано.»
Сухо. Точно. Как и всё, что делал Виктор. Но Лина заметила – не глазами нейрофизиолога, а чем-то другим, тем, что три года сидело рядом с этим человеком и научилось читать его молчание, – она заметила, что отчёт был коротким. Короче остальных пяти. Каждый из других участников написал по две-три страницы. Виктор уложился в одну. И в этой одной странице не было ни одного прилагательного.
Третья серая папка: «Медицинские протоколы. Обследование группы ликвидации.»
Орлов В.Д. Обследование 1 – 18.03.2139. Результат: нейронные паттерны в норме, когерентные структуры не обнаружены. Обследование 2 – 04.04.2139. Результат: аналогичный. Обследование 3 – 22.05.2139. Генетический анализ: обнаружена мутация гена TUBA4A, кодирующего альфа-тубулин. Примечание: «Микротрубочки пациента обнаруживают колебательную аномалию: резонансная частота – 439 Гц (стандартная – 440 Гц). Гипотеза: несовпадение частоты препятствует формированию топологических узлов когеренции. Пациент невосприимчив к внешнему когерентному воздействию. Рекомендация: дальнейшее изучение.»
Пациент. Так его назвали. Не «сотрудник», не «участник», не «человек». Пациент. Объект изучения. Материал.
Лина закрыла папку. Посидела минуту в тишине подвала, где гудели лампы и пахло пылью и временем, которое здесь не двигалось, а хранилось, как вещественное доказательство.
Потом поднялась наверх.
Виктор был в лаборатории – один, как часто бывал по вечерам, когда Ибрагим уходил к детям, а Мин – в библиотеку. Он сидел за своим столом в углу и собирал калибровочный модуль для нового нейроинтерфейса – четвёртая версия, повышенная чувствительность, проект, который он вёл последние два месяца с педантичностью человека, совершенствующего инструмент, которым сам никогда не воспользуется. Его руки – широкие, мозолистые, руки человека, привыкшего к тяжёлому инструменту, – двигались среди микросхем и оптических волокон с той бережностью, которую Лина за три года так и не перестала находить неожиданной.
– Я прочитала архив, – сказала Лина.
Виктор не поднял головы. Его пальцы – правый большой и указательный – продолжали фиксировать оптоволоконную жилу в пазу коннектора. Движение было точным и не допускало паузы: клей полимеризовался за четыре секунды.
– Караганда, – уточнила Лина, хотя уточнение было излишним.
Виктор закончил фиксацию. Положил модуль на стол. Посмотрел на свои руки – секунду, словно проверяя, что они принадлежат ему, – и только потом поднял глаза.
– Хорошо, – сказал он.
Не «что именно» и не «зачем». Хорошо. Констатация, за которой стояло что-то – не готовность, скорее усталая неизбежность, как у человека, который знал, что этот разговор однажды случится, и устал ждать.
Лина села на стул напротив. Между ними – стол с разобранным интерфейсом, паяльная станция, три стакана (два пустых, один – с остывшим чаем, мятным, Виктор всегда пил мятный). Расстояние – полтора метра. Достаточно для разговора. Достаточно для молчания.
– В твоём отчёте нет деталей, – сказала она.
– Отчёт написан по форме.
– По форме – да. Но в остальных отчётах есть вещи, которых форма не требует. Подробности. Наблюдения. Капитан Шевченко описал, как нашёл автобус – полный, восемнадцать пассажиров, водитель, все – в аномалии, автобус стоит на обочине с включённым двигателем. Лейтенант Ан – как искали детей в школе, проверяли класс за классом. Ты – ничего.
Виктор посмотрел на неё. Его лицо – крупное, с тяжёлой нижней челюстью, с глазами, которые были серыми при дневном свете и становились почти чёрными при лабораторном, – было спокойным. Не потому что он ничего не чувствовал. Потому что чувства, которые он испытывал, находились в том диапазоне частот, который его лицо не умело транслировать, – как камертон на 439, который резонирует, но не с тем, с чем ожидаешь.
– Я писал то, что было нужно, – сказал он.
– А то, что не было нужно?
Пауза. Виктор взял стакан с чаем, посмотрел на поверхность – остывший, с плёнкой, – и поставил обратно.
– Мы прилетели в четыре тридцать, – начал он, и его голос изменился: не стал громче или тише, но сменил регистр, как если бы он переключился с языка, на котором говорил каждый день, на язык, которым пользовался редко и неохотно. – Транспортный борт из Алматы. Шесть человек, плюс двадцать тонн оборудования – экраны, генераторы, кабели, всё, что нужно для полевого экранирования. Нас встретил местный координатор – ИИ, не человек. Людей на базе не было. Не потому что эвакуировали – потому что все, кто был на базе утром, уже лежали.
Он замолчал. Не пауза – остановка, как перед порогом, который можно переступить, а можно развернуться.
– В городе было тихо, – продолжил Виктор. – Не так, как бывает ночью или рано утром. По-другому. Машины стояли на улицах – некоторые с открытыми дверьми. Координатор перенаправил всё движение, но те, что уже ехали в момент… В момент, когда это произошло, – они просто остановились. Кто на перекрёстке, кто посреди полосы. Один – в витрине магазина: водитель потерял сознание на скорости тридцать, машина проехала ещё метров двадцать и вошла в стекло. Подушки сработали. Он жив. Всё ещё лежит – где-то.
Виктор говорил ровно, без интонационных подъёмов, без акцентов – как зачитывал отчёт, которого не написал восемь лет назад. Лина не перебивала.
– Нас разделили на тройки. Я пошёл с Шевченко и Ан. Квартал семь-Б – типовая застройка, пятиэтажки, довоенные ещё, но восстановленные после Перераспределения. Триста сорок квартир. Нам дали карту – красные точки, каждая – сработавший медицинский датчик. Датчики были не у всех – у процентов сорока, может, пятидесяти. Остальных нужно было искать руками.
Он снова остановился. На этот раз – потому что его взгляд ушёл в сторону, к окну лаборатории, за которым была темнота, и фонари, и Женева-Высокая, спящая – в нормальном, человеческом смысле слова.
– Мы входили в квартиры. Двери – открытые, большинство. Кто-то не успел закрыть, кто-то – только вернулся. В одной – семья за столом. Завтрак: каша, чай, тосты. Мать, отец, дочь лет двенадцати. Все трое – в креслах, откинувшись, глаза закрыты. Пульс стабильный. Каша остывала. Я потрогал чайник – тёплый ещё. Они сели завтракать и не дошли до первого глотка.
– В другой – старик. Один. Стоял у плиты, когда упал. Молоко убежало и залило конфорку. Координатор отключил газ дистанционно, но запах – горелое молоко – стоял по всей лестничной клетке. Я переложил его на кровать. Он был лёгкий, как ребёнок. Кости – тонкие, под кожей. Я подумал, что ему лет восемьдесят, а потом посмотрел документы – шестьдесят три. Степь старит. Или он болел. Неважно.
Виктор поднял руку – привычка, которую Лина видела раньше: он делал так, когда хотел остановить собственные слова, как останавливают отвёртку перед тем, как перетянуть шуруп. Рука поднялась, повисла и опустилась обратно на стол.
– На четвёртом этаже – квартира, дверь открыта. Семья: мать, отец, бабушка, двое детей. Все лежали – кто на полу, кто на диване. Ровно. Лина, они лежали ровно. Как по линейке. Как будто кто-то их уложил – аккуратно, бережно, головой на запад, руки вдоль тела. Никто их не укладывал – я проверил записи координатора. Они упали – и легли ровно. Все в одном направлении. И улыбались. Не все – но четверо из пяти. Бабушка не улыбалась. У неё было лицо человека, который задремал в кресле и видит сон, не плохой и не хороший, просто сон.
Он сглотнул. Лина заметила, как двинулся кадык – резко, один раз.
– И кроме них – мальчик. Лет семь, может, восемь. Сидел на кухне. На табуретке, ноги не доставали до пола. Перед ним – тарелка с кашей, ложка. Он ел. Не плакал. Не звал. Просто сидел и ел кашу. Методично – зачёрпывал, подносил ко рту, жевал, глотал, зачёрпывал снова. Как автомат. Я вошёл и остановился, потому что не ожидал увидеть кого-то, кто… Кто функционировал. Все остальные – лежали. А он – ел кашу.
Виктор посмотрел на Лину. Впервые за весь рассказ – прямо, не мимо, не в сторону.
– Я подошёл. Присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Спросил: ты в порядке? Он посмотрел на меня и сказал: «Они ушли». Спокойно. Как о факте. Я сказал: «Куда?» – дурацкий вопрос, но что ещё скажешь семилетнему. Он пожал плечами. «Не знаю. Я не могу». Я спросил: «Не можешь – что?» Он посмотрел на меня – долго, секунд пять, может, шесть. И сказал: «Я сломанный».