Эдуард Сероусов – Реликтовая связь (страница 19)
Лина подошла к стене с их схемой – узлы, нити, красная линия Ибрагима, зелёное слово «Приглашение» над ней. Взяла маркер – чёрный, не использованный ранее – и дописала внизу, мелко, под самой красной линией:
Число. Без комментариев, без вопросительных знаков, без восклицательных. Число, которое стояло между разрывом и заморозкой, между прошлым и будущим, между мальчиком, который ел кашу, и миром, который не знал – не хотел знать, – что плотина уже дала трещину.
Она положила маркер и села за терминал. На экране – данные: 217 400 спящих, экспоненциальная кривая, модель Ибрагима, которая уходила вверх и вправо, в территорию, где числа переставали быть абстракцией и становились именами, адресами, остывшими завтраками.
За окном – ночь. Женева-Высокая. Фонари. Дроны. Тишина – обычная, городская, человеческая. Тишина, в которой люди спят, потому что устали, а не потому что не могут вернуться.
Пока – человеческая.
Глава 8. Иммунный
Лина не могла уснуть.
Это было привычно – бессонница стала спутницей задолго до «Периметра», задолго до Алекса, ещё с аспирантуры, когда мозг, перегруженный данными, отказывался замолкать и продолжал работать в темноте, перебирая гипотезы, как чётки. Но сегодняшняя бессонница была другого сорта. Не рабочая, не тревожная. Тяжёлая. Караганда лежала на рёбрах, как плита, и число 4612 пульсировало за закрытыми веками – не зрительно, а ритмически, как второй пульс, чужой, навязанный.
Она лежала в темноте, слушала собственное дыхание, и думала о семье за столом – каша, чай, тосты, четверо из пяти улыбаются потолку, – и о мальчике, который ел кашу, потому что не знал, что ещё делать, когда мир заканчивается, а ты остаёшься, и кашу не доел, и никто не сказал «доешь».
В час ночи она встала, оделась и пошла в лабораторию. Не работать – быть где-то, где свет включается по команде и где есть приборы, которые измеряют вещи, которые можно измерить.
Виктор был там.
Он сидел за своим столом – не работал, не собирал, не калибровал. Просто сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел в окно, за которым Женева-Высокая мерцала созвездиями – рукотворными, электрическими, предсказуемыми. Перед ним – планшет, экран погашен, и стакан с чаем, полный, нетронутый, остывший. По тому, какой плёнкой покрылась поверхность, Лина определила: чай стоял не меньше часа. Виктор заварил его и забыл выпить. Или заварил и не собирался – по привычке, потому что руки знали последовательность: чайник, пакетик, вода, стакан, – и выполнили её без участия головы.
– Тоже не спится, – сказала Лина. Не вопрос – констатация.
– Я редко сплю в лаборатории, – ответил Виктор. – Но редко не сплю дома. Сегодня – не получилось ни то, ни другое. Пришёл сюда. Здесь, по крайней мере, есть чайник.
Лина села в своё кресло – через три стола от него, привычная дистанция, но сегодня ночью лаборатория казалась меньше, интимнее, как любое помещение, в котором два человека не спят в час, предназначенный для сна. Она посмотрела на Виктора – в лабораторном свете его лицо выглядело старше: тени под глазами, складки у рта, которые днём скрывала подвижность мимики, – а ночью, когда лицо отдыхало, проступали, как надписи на палимпсесте.
– Из-за Караганды? – спросила она.
Он повернул голову – медленно, не рывком, как человек, который привык экономить движения.
– Нет. Караганда была давно. К ней привыкаешь. Не к тому, что там произошло, – к тому, что помнишь. Это разные вещи. – Он взял стакан, посмотрел на чай с выражением лёгкого удивления, как будто обнаружил его впервые, и поставил обратно. – Я не сплю из-за другого. Пришло третье письмо.
– От кого?
Виктор потянулся к планшету, включил экран. Развернул его к Лине. На экране – официальный бланк «Периметра», логотип в верхнем углу, шрифт – стандартный, тон – вежливый до стерильности:
Лина прочитала дважды. «Добровольное, но настоятельно рекомендованное» – формулировка, которая сама себя опровергала.
– Третье за год, – сказал Виктор. – Первое пришло в январе. Я отклонил. Стандартная форма отказа, подпись, дата. Второе – в мае. Формулировка другая: «критически важно для безопасности человечества». Отклонил. После второго Ваал позвонил лично.
– Что сказал?
– «Подумай о человечестве, Виктор. Твой мозг – может быть, единственный ключ к пониманию того, как когеренция формирует узлы. Если мы поймём, почему у тебя не формируются – мы поймём, как остановить их у всех. Это может спасти миллионы.» Примерно так. Может, другими словами. Суть – та.
– И что ты ответил?
Виктор чуть наклонил голову – тот же жест, что днём, когда решал, переступать ли порог.
– Что моя голова – не для человечества. Моя голова – для меня.
Он сказал это без вызова, без позы – сухо, как зачитывают пункт контракта. Но под сухостью Лина услышала что-то ещё, низкий тон, который не вписывался в его обычный регистр – упрямство, замешанное на страхе, как цемент на воде.
– И теперь – третье, – сказала она.
– Третье. От Мбеки лично. Не от канцелярии – от неё. Она, видимо, решила, что личное обращение подействует лучше. – Он кивнул на экран. – «Критически важно.» «Минимальный риск.» Мне сорок лет, Лина. Я знаю, что значит «минимальный риск» в устах людей, которым нужен результат.
– Ты боишься процедуры?
Виктор не ответил сразу. Он смотрел на свои руки – большие, мозолистые, привыкшие к инструменту, привыкшие чинить и собирать. Руки, которые утром перебирали оптоволокно с хирургической точностью, а восемь лет назад перекладывали бессознательных стариков на кровати в квартирах степного города.
– Нет, – сказал он наконец. – Не процедуры.
Пауза. За окном – далёкий гул дрона-грузовоза, ночная доставка, рутина, фон.
– Я боюсь того, что найдут. Или не найдут.
Лина ждала. Виктор не из тех, кого подталкивают вопросами – он договаривал сам, в своём темпе, когда был готов.
– Понимаешь, – начал он, и его голос снова изменил регистр, как вчера, – они говорят: мутация TUBA4A. Один ген. Один белок. Альфа-тубулин, который колеблется не так, как нужно. Камертон на 439 герц вместо 440. Маленькая разница. Почти ничего. Но этого «почти ничего» хватает, чтобы я не слышал то, что слышат все. Не видел. Не чувствовал. Восемь миллиардов человек живут в мире, где существует… это. Связь, хор, оркестр – как ни назови. А я – за стеклом. Смотрю. Не слышу.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.