Эдуард Сероусов – Протокол Забвения (страница 6)

Группа подростков – школьники в форме – стояла в кружок, их телефоны направлены вверх. Один из них смеялся – истерический, срывающийся смех человека, который не знает, как ещё реагировать.

Старуха выгуливала собаку. Маленький терьер тянул поводок, лаял – беззвучно, его пасть открывалась и закрывалась, но ни единый звук не достигал ушей. Старуха шла механически, не глядя ни на небо, ни по сторонам, как будто её программа сбоила и продолжала выполнять последнюю команду.

Мир сошёл с ума, подумал Даниэль, перепрыгивая через разбитый велосипед. Или мир впервые увидел реальность.

Он не знал, что хуже.

На Праса-де-Эспанья движение восстановилось – частично, хаотично, но восстановилось. Машины ползли по улицам, объезжая брошенные автомобили, водители сигналили, хотя звук был едва слышен. Люди выходили из домов, офисов, магазинов – тысячи людей, заполнявших улицы и площади, толпа без направления и цели.

Даниэль остановился, чтобы отдышаться. Лёгкие горели, футболка прилипла к спине. Он был в хорошей форме для сорокалетнего учёного, но два километра бегом по холмам Лиссабона – это два километра бегом по холмам Лиссабона.

Его телефон завибрировал.

Он выхватил его из кармана, едва не уронив. Сообщение от Марины:

Где ты?

Он набрал ответ дрожащими пальцами:

Бегу к больнице. Ты в порядке?

Пауза. Длинная, мучительная. Потом:

Да. Выхожу. Встречаемся дома.

Ок.

Он развернулся и побежал в другую сторону – к их квартире в Алфаме, где узкие улочки и старые дома, где пахнет жареной рыбой и сохнущим бельём.

Дорога домой заняла сорок минут вместо обычных пятнадцати.

Улицы были непредсказуемы. Одни – забиты людьми и машинами, другие – пугающе пусты. Некоторые перекрыты – не полицией, а самими жителями, выставившими баррикады из мусорных баков и перевёрнутых столов из кафе. Зачем – непонятно; от чего эти баррикады могли защитить – ещё более непонятно. Но люди что-то делали, и само это делание, видимо, помогало не сойти с ума.

Даниэль обходил толпы, сворачивал в переулки, продирался через дворы. Алфама – старый район, лабиринт кривых улочек, где даже местные иногда теряются. Но он жил здесь восемь лет и знал дорогу на автопилоте.

Их дом – пятиэтажное здание восемнадцатого века с облупившейся жёлтой штукатуркой и балконами в кованых перилах – стоял на крутом склоне, выходя окнами на реку Тежу. Обычно Даниэль останавливался на мгновение, чтобы полюбоваться видом: вода, мост 25 Апреля, статуя Христа на другом берегу.

Сегодня он не остановился.

Поднялся по скрипучей лестнице на третий этаж. Ключ – в замок, поворот, дверь открылась.

Квартира была пуста.

Марина ещё не пришла.

Он сел на диван и стал ждать.

Телевизор не работал – точнее, работал, но показывал только статику. Интернет всё ещё был недоступен. Радиоприёмник – старый, аналоговый, оставшийся от прежних хозяев – выдавал белый шум на всех частотах.

Даниэль сидел в тишине и смотрел в окно.

Корабль всё ещё был там. Его геометрия менялась – или это глаза устали и мозг начал интерпретировать статичный объект как движущийся. Невозможно было сказать наверняка.

Что они хотят?

Вопрос крутился в голове, не находя ответа. Контакт подразумевал коммуникацию, но никакой коммуникации не было. Только присутствие. Молчаливое, давящее, неизбежное.

И сканирование.

Даниэль снова вспомнил те три секунды. Прикосновение чего-то чужого к его сознанию. Ощущение, что его читают, как он читает данные МРТ.

Они измеряли меня, понял он. Измеряли моё сознание. Мой Φ.

Мысль была абсурдной. И неизбежной.

Он провёл всю жизнь, изучая сознание. Пытаясь понять, что делает некоторых людей «особенными» – с более высокой интегрированной информацией, с более развитой метакогницией. Он строил теории, тестировал гипотезы, собирал данные.

И вот – кто-то другой, что-то другое – делал то же самое.

Только не с отдельными субъектами.

Со всем человечеством.

Дверь открылась в 17:42.

Марина вошла – бледная, растрёпанная, её хирургический костюм всё ещё под расстёгнутым пальто. Она посмотрела на Даниэля, и он увидел в её глазах то же выражение, которое, вероятно, было и в его собственных: смесь ужаса, усталости и чего-то похожего на благоговение.

– Ты цел, – сказала она. Не вопрос – констатация.

– И ты.

Она подошла и села рядом, прижавшись к его боку. Её тело было холодным – она, очевидно, шла пешком, как и он.

– Операция, – сказал Даниэль. – Пианист. Что с ним?

– Я не знаю. Мы не закончили.

Он повернулся к ней.

– Не закончили?

– Это случилось в середине процедуры. Я держала скальпель. И вдруг – всё остановилось. Три секунды, которые ощущались как час. – Она помолчала. – Когда я пришла в себя, скальпель был на полу. Я его выронила.

– Он… пациент…

– Жив. Другой хирург закончил. Младший. Я не смогла.

Даниэль обнял её. Она не плакала – Марина редко плакала – но её дыхание было неровным, рваным.

– Ты почувствовала это? – спросил он. – Во время тех трёх секунд?

Она кивнула.

– Как будто что-то смотрело. Изнутри. Не на меня – в меня.

– Они нас сканировали.

– Они?

– То, что в небе. Корабль. Структура. Называй как хочешь.

Марина отстранилась, посмотрела ему в глаза.

– Ты знаешь, что это?

– Нет. Но у меня есть… – он замялся, подбирая слова, – ощущение. Остаточное. После сканирования. Как будто они оставили часть информации. Или я её прочитал, пока они читали меня.

– Что за информация?

– Они называют себя Тихими. – Слово прозвучало странно, когда он произнёс его вслух. – И они пришли собирать.

Марина молчала долго. За окном темнело – не обычные сумерки, а что-то более глубокое, связанное с присутствием корабля, заслонявшего часть неба.

– Собирать что? – спросила она наконец.

Даниэль посмотрел на свои руки. Руки учёного, привыкшие к клавиатурам и сенсорным панелям. Руки, которые никогда не держали оружия и не строили убежища.

– Нас, – сказал он. – Собирать нас.