Эдуард Сероусов – Прививка (страница 4)
– Я на заседании. В Женеве. Что происходит?
– Никто не знает. – Эйдан говорил быстро, глотая окончания слов. – Они просто… появились. Час назад. Над всем миром. Лео звонил из школы, его отпустили домой, он со мной. Мия в садике, я еду за ней. Анна, что это?
Она хотела ответить, что не знает. Что она специалист по биоэтике, а не по контактам с внеземным разумом. Что её область – человеческие решения о человеческих телах, а не геометрические аномалии в стратосфере.
Но она посмотрела на экран, где CNN показывал карту мира с двенадцатью тысячами красных точек, и что-то внутри неё – та часть, которая двадцать лет изучала границы человеческого, пределы допустимого, точки невозврата – сказало ей: это касается тебя. Это касается всех.
– Забери Мию, – сказала она. – Я вылетаю первым рейсом.
– Рейсы отменены. Все. Воздушное пространство закрыто.
Разумеется. Двенадцать тысяч неопознанных объектов – какой диспетчер выпустит хотя бы один самолёт?
– Тогда я поеду. Найду способ. Будь с детьми. Не выходите из дома.
– Анна…
– Я люблю тебя.
Она нажала отбой раньше, чем он успел ответить. Руки не дрожали. Она отметила это машинально, как отмечала симптомы пациентов на клинических разборах: отсутствие тремора, ровное дыхание, пульс учащённый, но в пределах нормы. Шок ещё не наступил. Или она была из тех, у кого шок проявляется позже, когда опасность миновала.
Если она минует.
Следующие шесть часов слились в одну непрерывную ленту событий, которые Анна воспринимала словно сквозь толщу воды.
Комитет распустили. Мюллер пытался организовать экстренное совещание, но связь с ООН была перегружена, серверы ложились один за другим под наплывом запросов. Виктор куда-то исчез – кажется, он говорил, что у него есть контакты в ВОЗ. Накамура сидел в коридоре с закрытыми глазами и шевелил губами – Анна не сразу поняла, что он молится.
Она взяла служебную машину. Женева застыла в пробках, люди выходили из автомобилей и смотрели вверх. Объекты над Альпами были видны даже отсюда – крошечные геометрические тени на фоне закатного неба. Анна объехала центр по набережной, выскочила на автостраду A1 и вдавила педаль газа до упора.
Через сорок минут радио прервало музыку.
«Экстренное сообщение. Объекты над Землёй начали передачу. Повторяю: объекты передают сигнал. Трансляция ведётся на всех частотах, на всех языках одновременно…»
Анна съехала на обочину. Руки всё ещё не дрожали, но она не доверяла себе вести машину на скорости сто сорок, слушая голос из радио – голос, который не был человеческим, хотя и говорил человеческими словами.
Голос звучал ровно, без интонаций, без пауз для дыхания – потому что за ним не стояло дыхания. Каждое слово было отдельным, точным, лишённым той естественной связности, которая делает речь живой.
«Мы. Те. Кого. Вы. Назовёте.»
Пауза. Статический шорох, как шелест сухих листьев.
«Санаторами. Мы. Пришли. Потому что. Бетельгейзе. Взорвалась.»
Анна знала о Бетельгейзе. Красный сверхгигант в созвездии Ориона, один из кандидатов на сверхновую. Астрономы обсуждали его столетиями, строили модели, спорили о сроках.
«Шестьсот. Пятьдесят. Лет. Назад. По. Вашему. Времени. Свет. Ещё. Не. Дошёл. Фронт. Излучения. Достигнет. Солнечной. Системы. Через. Триста. Сорок. Лет.»
Триста сорок лет. Анна смотрела на приборную панель, и числа не складывались в смысл. Триста сорок лет – это двенадцать поколений. Это дети её правнуков. Это так далеко, что…
«При. Стандартных. Параметрах. Расстояние. Было бы. Безопасным. Но. Взрыв. Асимметричен. Концентрированный. Поток. Гамма. Излучения. Направлен. К. Солнечной. Системе.»
Она поняла раньше, чем голос произнёс следующие слова. Двадцать лет работы с медицинскими прогнозами научили её читать между строк, слышать невысказанное, видеть тень катастрофы в сухих цифрах.
«Без. Модификации. Углеродная. Жизнь. В. Радиусе. Пятидесяти. Световых. Лет. Будет. Уничтожена. Полностью.»
Голос замолчал. Радио шипело статикой, и Анна слышала, как где-то далеко сигналит машина – кто-то тоже съехал на обочину и теперь пытался выехать обратно.
«Мы. Прибыли. Вакцинировать. Вас.»
Дорога до Копенгагена заняла двенадцать часов вместо обычных девяти.
Анна останавливалась дважды: один раз заправиться, один раз позвонить Эйдану. Оба раза люди вокруг выглядели так, будто мир уже кончился – потерянные, оглушённые, цепляющиеся за телефоны как за спасательные круги. На заправке женщина с двумя детьми плакала у кассы, не в силах вспомнить PIN-код от карты. Анна заплатила за неё и за себя наличными, которые нашла в бардачке.
Радио передавало подробности. Голос Санаторов (так их уже называли все) звучал снова и снова, и с каждым повтором Анна улавливала новые детали. Вакцина. Наноструктуры. Аэрозольное распыление. Семьдесят два часа.
Семьдесят два часа на то, чтобы спрятаться. Или не прятаться.
«Мы. Не. Спрашиваем. Разрешения. Разрешение. Предполагает. Возможность. Отказа. Отказ. Означает. Вымирание. Мы. Не. Уничтожаем. Разумную. Жизнь. Мы. Спасаем. Её.»
Где-то под Гамбургом Эйдан перезвонил сам.
– Я нашёл место, – сказал он. Голос был усталым, но в нём появилось что-то новое – решимость, которую она слышала, только когда он говорил об искусстве. – Убежище. В Норвегии. Один из клиентов, помнишь Хенрика Далена?
Анна помнила. Технологический миллиардер, коллекционер современного искусства. Эйдан продал ему серию работ два года назад – что-то о границах восприятия, Анна не очень разбиралась в его перформансах, но деньги были хорошими.
– Он из этих… новых выживальщиков. У него бункер в горах. Рассчитан на две тысячи человек, автономное жизнеобеспечение, герметичные системы. Он приглашает нас.
– Почему?
– Потому что я расписал ему стены его гостиной. – Эйдан невесело хмыкнул. – И потому что он параноик, который всю жизнь готовился к апокалипсису. Теперь апокалипсис настал, и ему нужны люди, которым он доверяет.
Анна молчала. За окном машины проносились поля, перемежаемые ветряками – белые лопасти вращались в сумерках, как механические руки, машущие вслед уходящему миру.
– Сколько у нас времени?
– Меньше суток. Он высылает транспорт к паромной переправе. Анна… – Эйдан помолчал. – Если мы опоздаем…
– Мы не опоздаем.
Она повесила трубку и снова вдавила газ.
Паромная переправа в Хиртсхальсе выглядела как сцена из фильма о катастрофах – только без голливудского лоска, без красивых ракурсов и без хэппи-энда, маячащего за горизонтом.
Тысячи машин. Люди с чемоданами, с детьми, с собаками, с тележками, набитыми консервами. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то сидел на асфальте с пустыми глазами. Полиция пыталась организовать очередь, но очередь не хотела организовываться – она жила своей жизнью, толкалась, распадалась и собиралась снова, как амёба под микроскопом.
Анна бросила машину в километре от терминала и пошла пешком, расталкивая толпу. Её сумка с ноутбуком и сменой белья била по бедру, но она не сбавляла шаг. Эйдан сказал: причал номер семь, частный катер, капитан по имени Свен.
Она увидела их раньше, чем ожидала. Эйдан стоял у ограждения, высокий и нескладный, в своей вечной джинсовой куртке, которую он носил ещё со студенческих времён. На плечах у него сидела Мия, вцепившаяся в его волосы. Рядом Лео – серьёзный двенадцатилетний мальчик в очках, слишком взрослый для своего возраста, – держал за руку плюшевого медведя, которого он забрал из дома для сестры.
– Мама!
Мия спрыгнула с плеч отца и бросилась к ней. Анна подхватила дочь на руки, прижала к себе, вдохнула запах детского шампуня и чего-то ещё – страха, древнего животного запаха, который выделяют даже восьмилетние дети, когда мир рушится.
– Всё хорошо, – сказала она. – Я здесь. Всё будет хорошо.
Это была ложь. Она знала это, и Эйдан знал, и даже Лео, вероятно, знал. Но некоторые слова нужно произносить не потому, что они правдивы, а потому, что они необходимы.
Эйдан обнял её поверх Мии – неловко, одной рукой, но крепко.
– Катер ждёт, – сказал он. – У нас сорок минут до отплытия.
– Мы успеем?
Он посмотрел ей в глаза, и она увидела там то, чего раньше не замечала: не страх, не панику, а что-то похожее на ясность. Ту особую ясность, которая приходит, когда все лишние вопросы отпадают сами собой, и остаётся только один – как выжить.
– Мы уже успели, – сказал он. – Просто ещё не добрались.
Катер был быстрым и неудобным – военное судно на подводных крыльях, которое Хенрик Дален то ли купил, то ли арендовал, то ли конфисковал у какого-нибудь обанкротившегося флота. Анна сидела на жёсткой скамье, прижимая к себе Мию, и смотрела, как берег Дании исчезает в утреннем тумане.
Лео устроился напротив, рассматривая что-то на планшете.
– Мам, – сказал он, не поднимая глаз, – я прочитал про вакцину.
Анна напряглась. Ей хотелось сказать «не сейчас», хотелось оградить его от информации, которую она сама ещё не успела переварить. Но Лео был её сыном – рациональным, дотошным, неспособным игнорировать данные только потому, что они неудобны.
– Что ты узнал?
– Они называют это «модификацией». Наноструктуры перестраивают митохондрии, меняют нервную проводимость, что-то делают с теломеразой. – Он наконец поднял глаза. – Написано, что модифицированные живут до восьмисот лет.