Эдуард Сероусов – Последний вдох (страница 3)
В двадцати шагах ещё один баклан сделал свои несколько неверных шагов от воды и лёг.
6
— Мы не будем называть это коллапсом.
Орн стоял спиной к окну гостиничного номера, превращённого в штаб, и в окне за ним был тот же винный океан. На столе — раскрытые ноутбуки, кто-то из коалиции по связи из трёх городов сразу, переговор наслаивался на переговор. Орн был, как всегда, спокоен, и от этого спокойствия в комнате становилось теплее, надёжнее — Адам поймал себя на том, что хочет в него поверить.
— «Коллапс» — это слово, после которого начинается паника, — продолжал Орн, обращаясь ко всем и ни к кому. — А паника убьёт больше людей, чем газ. Мы говорим: «локальный замор», «естественная коррекция цветения», «явление, известное на этом побережье десятилетиями». Здесь и правда случались заморы. Мы не лжём. Мы выбираем рамку.
— Здесь случались заморы на десять миль, — сказал Адам. — Это сто десять. И растёт.
Орн посмотрел на него — без злости, почти с нежностью.
— Адам. Через два дня выходит квартальный отчёт по углероду. Знаешь, что в нём? Лучшие цифры в истории климатологии. Мы вытащили из атмосферы столько CO₂, сколько не снилось ни одному соглашению. — Он шагнул ближе. — Если мы сейчас выйдем и скажем «мы сломали океан», никто не услышит вторую половину фразы. Никто не услышит, что мы спасли воздух. Услышат только «сломали». И тогда нас остановят, и всё, что мы можем ещё сделать, чтобы это исправить, — тоже остановят. Ты понимаешь? Молчание сейчас — это не трусость. Это окно, чтобы успеть починить, прежде чем нам свяжут руки.
Это было разумно. Это было так разумно, что Адам почти кивнул.
И в эту секунду по комнате прошёл запах.
Тонкий, новый, не похожий на сладкую гниль рыбы. Резкий, химический, узнаваемый из школьной лаборатории — тухлые яйца. Сероводород. Он втянулся в окно с моря, дохнул и пропал. Один из людей коалиции на экране закашлялся. Кто-то невольно зажал нос.
А внизу, на улице, поднялся крик.
Адам подошёл к окну. На набережной, в низком месте у спуска к воде, где всегда стояла лужа после прилива, собралась толпа. В центре её на земле лежал человек — рыбак, судя по робе, — и не двигался. Над ним суетились, кто-то тянул его за руки прочь от воды, вверх по склону, на воздух. Газ, тяжелее воздуха, натёк в низину и лёг в ней озерцом, невидимый, и человек вошёл в него, не зная, и сделал один вдох, которого хватило.
Орн тоже подошёл к окну и постоял рядом, глядя вниз. Лицо его не дрогнуло.
— Закрыть низкие участки набережной, — сказал он ровно, в комнату, не оборачиваясь. — Официальная версия — утечка канализационного газа. Это, в общем, недалеко от правды. — Он положил руку Адаму на плечо, как тогда, на палубе. — Видишь? Уже паника. Уже жертва. Мы должны держать рамку, Адам. Особенно теперь.
Адам смотрел вниз, на тело, которое наконец вытащили из низины на склон, и думал о том, что две недели назад он велел Салас не вносить цифру в лог. Он держал рамку. Он держал её уже две недели. И вот она, рамка, лежит на набережной и не дышит.
7
[ИНТЕРЛЮДИЯ: ИВА]
Ива сидела на полу в коридоре, привалившись к холодной стене, потому что внизу воздуха почему-то было чуть больше, и записывала в блокнот. Блокнот она завела две недели назад и назвала про себя дневником воздуха. Туда шли цифры с прибора, который она выпросила у соседа-радиолюбителя, её собственные вдохи за минуту в покое, цвет неба по утрам и то, сколько пшиков из ингалятора она потратила.
С ингалятором у неё была система. Она придумала её сама, когда поняла, что в аптеках на Сопокачи их больше нет, а в той, что на Майоре, дают по одному в руки и очередь с шести утра. Система была простая: терпеть до последнего. Считать. Раньше, едва защемит в груди, она сразу пшикала. Теперь она садилась, упиралась лбом в колени и считала — медленно, по бабушкиному способу, который та привезла из своей деревни:
Лусия вошла в коридор с двумя кружками мате-де-кока и села рядом, на пол, кряхтя. Маленькая, прямая, в кофте с вышитыми краями, с лицом, в каждую морщину которого было вписано шестьдесят лет этой высоты. Она поставила кружку дочери своей дочери на пол и сказала ровно:
— На рынке сегодня не было половины людей. И в церкви свечи горят плохо. Падре думает, воск отсырел. — Она отпила. — Воск не отсырел, Ивита.
Ива посмотрела на неё.
— А что тогда?
— Не знаю. — Лусия не отвела глаз; врать она не умела и не считала нужным. — Но я живу здесь всю жизнь. И воздух так себя не вёл никогда. Раньше тяжело было только приезжим. Туристам, которые падали в обморок у собора. А нам — нет. Мы были как ламы, мы умели. — Она помолчала. — А теперь тяжело и мне.
И вот это было хуже всего. Не цифры на приборе, не пустые аптеки, не очереди в клинику, мимо которой Ива проходила утром и видела, как она разбухает, как людей выкладывают уже на улице, под навесом, с трубками в носу. Хуже всего было, что бабушка — которая поднималась на этот холм с поклажей, когда Иве было плохо от одной лестницы, — сказала, что теперь тяжело и ей.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.