Эдуард Сероусов – Последний символ (страница 5)
Кластеры позитронного потока. Шесть кластеров за двадцать лет – с 2003-го по 2023-й. Это его данные. Но период 11.3 года означал, что цикл начался не в 2003-м. Цикл начался раньше. Много раньше. Если период 11.3 года – то предыдущий кластер был в 1992-м, а до этого – в 1981-м, в 1970-м, в 1958-м…
Он писал даты на бумаге. 1958. 1947.
Два года после Хиросимы и Нагасаки.
Он остановился.
Его кружка стояла на одном из листов – он только сейчас это заметил. Термосная кружка, которую он брал из дома, которую ставил куда попало, не глядя – стояла прямо на распечатке временного ряда. На том месте, где был нанесён первый кластер. 2003–2004 годы.
Он её убрал.
На бумаге осталось бледное влажное пятно – кружка не протекала, но конденсат снаружи успел пропитать лист за те несколько минут, пока он не замечал.
Он посмотрел на пятно. Потом снова на лист.
Потом открыл базу данных ядерных испытаний.
Ввёл дату. 30 октября 1961 года. Царь-бомба.
Переключился на временной ряд.
Экстраполировал назад, за пределы своих данных. Если период 11.3 года и следующий наблюдаемый кластер – 2003–2004-й, то предыдущий должен был быть примерно в 1991–1993-м. До этого – 1980–1981-й. До этого – 1969–1970-й. До этого – 1958–1959-й.
Он нанёс эти даты на лист бумаги – пустую временну́ю шкалу, от 1945 до сегодняшнего дня.
Потом посмотрел на базу данных ядерных испытаний.
Открыл поиск по годам. Самые мощные испытания в истории.
Царь-бомба. 30 октября 1961 года.
Он нашёл эту точку на своей временно́й шкале.
Октябрь 1961-го.
Если это реакция – если источник реагирует на наши гравитационные возмущения и его реакция доходит до нас в виде позитронного потока – с задержкой 60 секунд – то пик должен быть в октябре 1961-го.
Но у него нет данных до 2003-го.
Зато у него есть другие источники. Они хуже, они грубее, но они существуют. Исторические данные по заряженным частицам. Воздушные шары с приборами – с 1930-х. Первые спутниковые детекторы – с 1960-х. Эксплорер-1, запущенный в 1958-м, замерял потоки частиц. Не с точностью AMS, но с какой-то.
Он открыл архив данных спутников эпохи Холодной войны – NASA PDS, Planetary Data System, исторический архив. Начал искать.
Сорок минут на поиск нужных данных, приведение к единицам, первичную обработку.
Данные были плохие. Очень плохие – низкое временно́е разрешение, большие погрешности, пробелы. Но они были.
Он нанёс их на временну́ю шкалу.
И посмотрел на 1962 год.
Там был пик.
Февраль 1962-го. Семь месяцев после Царь-бомбы.
Пик позитронного потока – слабый, грубый, едва достоверный по меркам нынешних данных. Но статистически – на уровне четырёх сигм. Существенный.
Семь месяцев.
Он сидел и смотрел на цифру.
Семь месяцев. Сигнал пришёл через семь месяцев. Не через минуту – через семь месяцев. Значит, источник не в 0.12 астрономических единицах. Значит, он гораздо дальше. За семь месяцев при скорости света – примерно 0.12 световых лет. Это 7500 астрономических единиц. Это за пределами пояса Оорта – в межзвёздной среде. Это…
Нет.
Он поймал ошибку.
Он считал задержку как сигнал туда и обратно. Но это не правильно. Сигнал от взрыва идёт туда – со скоростью света, примерно семь месяцев. Реакция источника. Затем ответный сигнал идёт обратно – ещё семь месяцев. Итого – четырнадцать месяцев.
Но пик пришёл через семь. Это значит…
Либо время распространения в одну сторону – три с половиной месяца. Расстояние: 0.27 световых лет. Это примерно 17000 астрономических единиц. Окрестность Солнечной системы, далеко за поясом Оорта.
Либо…
Либо пик в феврале 1962-го – это не ответ на Царь-бомбу. Это что-то другое.
Он медленно встал из кресла. Прошёлся по лаборатории. Подошёл к шкафу, потом к окну, потом обратно к столу. Снаружи было уже почти светло – Женева, март, раннее утро.
Он взял с полки вторую статью Фута и Волкаса – не ту, которую читал ночью, а другую, 2006 года. Про конкретные предсказания для тёмной материи в галактическом диске. Они писали о зеркальных солнечных системах – о том, что зеркальная звезда, близкая к нашей, будет иметь свою систему планет, своё магнитное поле. И что если в этой системе произошло какое-то событие – например, взрыв – его след мог бы достичь нас через механизм гравитационного смешивания.
Он дочитал нужный раздел.
Потом закрыл статью.
Кружка стояла на распечатке. Та же кружка – он снова поставил её туда не глядя, привычка. На этот раз – точно на бумагу, прямо на 1962 год на временно́й шкале.
Заславский этого не заметил.
Он смотрел на экран. На данные. На семь месяцев задержки.
Нет. В сорок шестом – Хиросима. 1945-й плюс семь месяцев – это март 1946-го.
Он взял чистый лист бумаги. Написал: «1945. Хиросима. 6 августа». Написал: «Ответный пик: март 1946?»
Потом написал: «1961. Царь-бомба. 30 октября». Написал: «Ответный пик: февраль 1962?»
Посмотрел на эти две строчки.
Семь месяцев. Оба раза – примерно семь месяцев.
Это не coincidence.
Это не совпадение.
Кружка стояла на 1962 году и медленно остывала. Заславский держал лист бумаги обеими руками, смотрел на две строчки и больше не двигался.
Снаружи Женева просыпалась – машины, голоса, звук трамвая где-то вдали. Мир не знал, что произошло этой ночью в этой лаборатории.
Заславский открыл базу данных CTBTO. Нашёл поиск по годам: 1945–2025, полный список.
Тринити. 16 июля, Аламогордо, Нью-Мексико. 21 килотонна. Первый ядерный взрыв в истории.
6 августа 1945. Хиросима. Маленький Мальчик. Приблизительно 13–15 килотонн.
9 августа 1945. Нагасаки. Толстяк. 21 килотонна.
Он смотрел на эти три строчки.
Ладони были холодные – металлический стол под руками, ночная лаборатория. Рассветный свет из окна падал на бумагу, на столбик с датами, на пятно от кофе на распечатке с временны́м рядом.
Три взрыва за три недели.
И если они слышали каждый из них – то первый ответ пришёл в марте 1946-го. А потом – снова. И снова. Каждый год. Каждые пять испытаний, каждую серию, каждое нажатие кнопки.
Восемьдесят шесть лет.