Эдуард Сероусов – Порог когерентности (страница 4)

– Какая латка?

– Стандартная. Термосварка. По доковому журналу – микротрещина от термоциклирования. Четыре миллиметра, глубина полтора.

– Кто ставил?

– Верфь. Автоматом.

Рен кивнул. Четыре миллиметра – ерунда в нормальном пространстве. В шве – потенциальная точка разрушения, если якорь в соседнем отсеке начнёт мигать и температура корпуса пойдёт скачками. Но ремонт штатный. Контроль качества – пройден. Беспокоиться не о чем.

Рен всё равно беспокоился. Это была его работа.

Они шли по кораблю уже третий час. Осмотр после докового ремонта – процедура рутинная, документированная, с чеклистом на сто сорок две позиции, и любой старпом мог бы провести его за Рена. Но Рен проводил осмотры сам. Всегда. Четырнадцать лет – и ни разу не делегировал. Тамара это знала и не комментировала. Она шла рядом, отмечала позиции в планшете и изредка стучала по стенам.

«Порог» был корветом класса «Разлом» – семьдесят два метра от носа до кормовых дюз, четырнадцать метров в максимальном сечении, семь отсеков, связанных осевым коридором. Экипаж – сорок семь человек, включая штатных специалистов и навигатора. Двигательная установка – сдвоенный термоядерный привод «Харон-4», тяга достаточная для постоянного ускорения в половину g, что давало кораблю и его экипажу подобие гравитации. В доке, на стоянке, «Порог» висел в невесомости, пристыкованный к причальной ферме Цереры, и гравитации в нём не было – только лёгкое вращение станции, передающееся через стыковочный узел.

Рен привык. Четырнадцать лет на кораблях – привыкаешь ко всему: к невесомости, к тесноте, к рециркулированному воздуху, к тому, что ближайший человек всегда в трёх метрах. К тишине корабля на стоянке – непривычной, гулкой, пустой.

В походе «Порог» гудел. Двигатели, жизнеобеспечение, рециркуляция, водяные насосы, компрессоры – всё это создавало низкий, постоянный фон, который встраивался в нервную систему и становился частью тебя. Ты переставал его слышать через сутки, но тело помнило – и когда фон исчезал, когда корабль замолкал, тело выбрасывало адреналин. Тишина на корабле – плохой знак. Тишина – это отказ систем, потеря энергии, аварийный режим.

Сейчас тишина была штатной. «Порог» стоял, двигатели заглушены, жизнеобеспечение – на минимуме от причала станции. Гулкое эхо шагов Рена отражалось от переборок и уходило в глубину коридора, возвращаясь с едва уловимой задержкой, как будто корабль думал, прежде чем ответить.

– Якорный отсек, – сказал Рен.

Тамара набрала код на замке, и дверь отъехала в сторону – тяжёлая, двойная, с дополнительной изоляцией. Якорный отсек располагался в центре корабля, между третьим и четвёртым жилыми секциями, и выглядел как операционная, спроектированная инженером, который ненавидит врачей: стерильные белые панели, холодное LED-освещение, и шесть когерентных якорей в индивидуальных ложементах, каждый – цилиндр размером с торс взрослого человека, матово-чёрный, с кольцами индикаторных диодов по корпусу.

Шесть якорей. Шесть зон стабильной реальности. Шесть причин, по которым экипаж «Порога» мог входить в шов и возвращаться.

Рен подошёл к первому якорю. Положил ладонь на корпус. Металл был холодным – якорь в спящем режиме, неактивный. Диоды не горели. Датчики мониторинга показывали: заряд – сто процентов, целостность контура – номинальная, время до плановой калибровки – двести четырнадцать часов. Штатно.

Он перешёл ко второму. Третьему. Четвёртому. Каждый – проверить ладонью (температура, вибрация), каждый – сверить данные, каждый – отметить в чеклисте. Пятый. Шестой.

– Все шесть – номинал, – сказала Тамара, глядя в планшет. – Верфь перебрала четвёртый и пятый. Заменили конденсаторные блоки. Остальные – штатное обслуживание.

Рен кивнул. Стоял у шестого якоря, рука на корпусе. Думал.

Шесть якорей – это шесть островков нормальной физики в мире, где физика перестаёт работать. Каждый якорь создавал сферу радиусом двенадцать метров, внутри которой законы природы оставались законами: гравитация тянула вниз, время текло вперёд, электроны крутились вокруг ядер, а люди оставались людьми. За пределами сферы – квантовая нестабильность, где понятие «за пределами» само по себе теряло смысл.

Шесть якорей. Минимум два – для навигации: один для навигатора, один для пилота. Остальные четыре – распределяются по отсекам корабля, обеспечивая жизнеобеспечение, двигательный контроль, связь. Потеря одного якоря – потеря отсека. Потеря двух – критическая ситуация. Потеря четырёх – невозможность навигации.

Рен знал это не из учебника. Он знал это из операции «Граница-12», два года назад. Потеря якоря номер три. Жилой отсек – одиннадцать человек. Девять – успели эвакуироваться. Двое – нет. Потом – каскадная деградация четвёртого якоря. Ещё один отсек. Ещё девять человек, из которых выжили все, но трое получили когерентные травмы, от которых двое до сих пор в реабилитации.

Одиннадцать погибших. Решение – его. Правильное, подтверждённое комиссией, задокументированное, оправданное. Одиннадцать погибших.

Рен убрал руку с якоря. Рука не дрожала. Руки дрожат потом.

– Дальше, – сказал он.

Они прошли двигательный отсек – Тамара проверила сопла маневровых двигателей, Рен – систему подачи топлива. Прошли жизнеобеспечение – фильтры, рециркуляция, водяной контур, гидропонный модуль, где под ультрафиолетом зеленели ряды кресс-салата и сои. Прошли арсенальный – три расшивателя в стойках, каждый зафиксирован тройным креплением, зарядные блоки показывают полный заряд. Прошли медотсек – две койки, диагностическое оборудование, аптечка на шестьдесят суток. Прошли пилотный – два кресла, штурвал основной и резервный, обзорные экраны заглушены матовыми щитками.

Тамара села в пилотное кресло. Привычно, как в собственную одежду – тело нашло позу мгновенно, руки легли на подлокотники, пальцы нащупали кнопки, которых не нужно было искать.

– Новые накладки на джойстике, – сказала она. – Мягче, чем были. Не люблю мягкие.

– Заменишь.

– Уже заказала. Но если верфь опять пришлёт эту синтетическую дрянь вместо нормальной резины, я лично поеду на Цереру-3 и разобью кому-нибудь нос.

Рен не улыбнулся. Он редко улыбался – не из угрюмости, а из экономии. Улыбка требовала энергии, которую он предпочитал тратить на другое.

– Экипаж, – сказал он.

Тамара переключилась. Планшет – другой экран, другой список.

– Сорок семь по штату. Тридцать пять – кадровые, были в прошлом походе. Двенадцать – новые. Замена потерь и ротация.

Потерь. Слово прозвучало буднично. Тамара не уточняла каких. Рен не спрашивал. Они оба знали: шесть человек списаны после прошлой операции. Четверо – когерентные травмы, непригодны к шовной работе. Один – рапорт по собственному, нервный срыв, месяц в клинике на Земле. Один – погиб при тренировке. Несчастный случай.

Двенадцать новых из сорока семи. Четверть экипажа – люди, которых Рен не знал. Которые не знали корабля. Которые не были в шве.

– Кто из новых прошёл шовную подготовку?

– Семеро. Базовый курс, стажировка на мелких швах – первый-второй порог. Ни одного с опытом глубже третьего.

– Навигатор?

– Штатный – Перес. Третий класс, допуск до второго порога. Для рутинных операций хватит.

Рен кивнул. Третий класс – это геодезия, картирование мелких швов, разведка на безопасных глубинах. Для серьёзной работы нужен второй класс минимум. Для глубоких швов – первый. Для чего-то за пределами третьего порога – класс «Глубина». Таких навигаторов в ОКФ было – Рен знал точно – шестеро. Или пятеро, если считать тех, кто ещё сертифицирован.

– Ладно. Сведи мне расписание вахт к вечеру. И проследи, чтобы новички прошли ориентацию по аварийным протоколам. Не формальность – полный цикл. С практикой эвакуации.

– Есть.

Тамара сделала пометку. Потом подняла голову и посмотрела на Рена – тем взглядом, который за восемь лет совместной службы он научился читать: она хотела сказать что-то, что не входило в чеклист.

– Говори, – сказал Рен.

– Марко ругается.

– Марко всегда ругается.

– Не так. Верфь поставила нам блоки конденсаторов серии 700-С на четвёртый и пятый якоря. Марко говорит, что 700-С – это учебные, для стационарных лабораторий. Полевой стандарт – 700-Ф. Разница – в устойчивости к вибрации. В шве при гравитационных флуктуациях 700-С может дать сбой на двадцать процентов раньше.

Рен остановился.

– Верфь знает?

– Верфь говорит, что 700-Ф нет на складе. Ближайшая поставка – три недели. 700-С прошёл все тесты.

– Марко?

– Марко говорит, что тесты – это лабораторная херня, и что он лично видел, как 700-С горит в полевых условиях.

Рен стоял в коридоре. Новая краска пахла химией. Где-то в глубине корабля лязгнуло – техник, работающий с вентиляцией. Обычный звук. Обычный день.

– Найди мне 700-Ф, – сказал он. – Через Цереру-3, через пояс, через чёрный рынок, если понадобится. Три дня. Если через три дня нет – идём на 700-С, но Марко пусть установит дополнительные демпферы. Из бюджета экипажа.

– Из бюджета?

– Я подпишу. Давай дальше.

Они дошли до командного отсека – небольшой круглой комнаты в носовой части, с тактической голограммой в центре, четырьмя рабочими станциями по периметру и одним креслом, которое было чуть шире остальных. Командирское. Рен никогда не думал о нём как о «своём» – это было рабочее место, функция, точка принятия решений.