Эдуард Сероусов – Порог когерентности (страница 13)

Рен вернул планшет. Ая взяла его, прижала к груди – непрофессиональный жест, почти материнский.

– Я буду следить за ней каждую секунду, – сказала Ая. – Каждый показатель, каждое отклонение. Если она приблизится к критическому порогу до завершения миссии – я доложу. Решение – за вами.

– Какое решение?

– Продолжить навигацию – и уничтожить её. Или прервать – и потерять миссию. Потерять всё.

Рен стоял в коридоре. Серые стены. Холодный свет. Гул вентиляции.

– Я фиксирую ваше состояние, – сказала Ая. Голос стал другим – стальным, тонким, как скальпель. – Решение за вами. Последствия – за мной.

Она кивнула и ушла. Тихие шаги по металлической палубе. Рен стоял и смотрел ей вслед.

Потом – повернулся и пошёл к командному отсеку. Работа. Приказы. Чеклисты. Конкретика.

Через сорок восемь часов – отход.

Глава 5: Вход

Корвет «Порог», затем – шов. День 5.

Последнее нормальное утро пахло синтетической яичницей и машинным маслом.

Лира сидела в столовой – длинный узкий отсек с откидными столами и скамьями, привинченными к полу, – и смотрела на поднос перед собой. Жёлтая масса, претендующая на белок. Серый хлеб. Кофе в металлическом стакане с магнитным дном. Еда была тёплой, безвкусной и абсолютно нормальной. Через несколько часов «нормальное» перестанет существовать.

Вокруг – гул столовой: голоса, стук приборов о подносы, шипение кофеварки. Сорок семь человек завтракали на корабле, который через два часа войдёт в место, где физика перестаёт работать. Некоторые знали – старшие, ветераны, те, кто бывал в швах. Они ели молча, сосредоточенно, с выражением людей, которые помнят, что после входа аппетит пропадает на сутки, и набирают впрок. Другие – новички, двенадцать из сорока семи – ели нормально: переговаривались, смеялись, один рассказывал анекдот о навигаторе и физике, который навигатор. Лира не прислушивалась.

Она пила кофе – медленно, мелкими глотками. Кофе был горьким и горячим, и она запоминала вкус. Не сентиментально – практически. В шве вкусовые рецепторы забивает металлом от якорей. Кофе становится железом. Еда – железом. Слюна – железом. Через два часа единственным вкусом в её рту будет когерентность, и так – сорок часов.

Может быть, до конца жизни.

Она допила. Поставила стакан. Встала.

Медотсек – через коридор, вторая дверь направо. Ая Кинтана уже ждала: стерильный халат, нейромонитор на стойке, два электрода на клейкой ленте, планшет с показателями.

– Садись, – сказала Ая. Мягко. Профессионально.

Лира села на кушетку. Привычный ритуал – предполётный осмотр, обязательный для каждого навигатора перед каждым выходом. Ая крепила электроды к вискам, Лира закрывала глаза. Нейромонитор гудел – тихо, на грани слышимости – и считывал то, что Лира чувствовала изнутри, но не могла измерить: степень когерентной целостности, текущий уровень расслоения, порог нервной проводимости.

– Глубокий вдох, – сказала Ая. – Задержи. Выдох.

Лира дышала. Ровно, медленно. Знакомый ритуал. Знакомые руки Аи на висках – тёплые, сухие, профессиональные. Ая была единственным человеком на борту, который прикасался к Лире. Не потому что Лира не позволяла – потому что никто больше не пробовал. Навигаторы класса «Глубина» вызывали у людей ощущение, которое никто не мог внятно сформулировать: не страх, не отвращение, а что-то вроде инстинктивной осторожности. Как рядом с высоковольтным кабелем: не тронь, может ударить.

Ая не боялась. Ая была врачом.

– Показатели стабильны, – сказала Ая, глядя в планшет. – Целостность – шестьдесят один. Вчера было шестьдесят два.

– Один процент за ночь. Штатно.

– Штатно для тебя. Для любого другого навигатора – повод для отстранения.

Лира открыла глаза. Посмотрела на Аю – не сквозь, а на. Ая стояла рядом, планшет прижат к груди, лицо – спокойное, профессиональное, и только морщинка между бровями – чуть глубже обычного – выдавала.

– Ты не отстранишь меня, – сказала Лира.

– Нет.

– Почему?

Ая помолчала. Убрала электроды с висков Лиры – осторожно, как снимают повязку с ожога.

– Потому что если я тебя отстраню, корабль не войдёт в шов. Если корабль не войдёт в шов, миссия сорвётся. Если миссия сорвётся – через пятнадцать лет реальность начнёт распадаться. Всё это ты и так знаешь.

– Знаю.

– И ты пойдёшь.

– Пойду.

Ая кивнула. Записала что-то в планшет. Её почерк на экране был аккуратным и мелким – привычка хирурга.

– Я буду на связи каждую секунду, – сказала Ая. – Нейромонитор – в реальном времени, прямой канал на мой пост. Если целостность опустится ниже пятидесяти – я доложу командиру. Ниже сорока – я потребую прекращения навигации.

– Ниже сорока я не смогу прекратить навигацию, – сказала Лира. – Ниже сорока я не буду знать, где я.

Ая не ответила. Они обе знали: ниже сорока процентов целостности навигатор теряет способность отличать свой осколок от чужого. Наложения становятся неуправляемыми. Ты ведёшь корабль – но не знаешь, в какую реальность.

Лира встала с кушетки. Одёрнула форму.

– Спасибо, доктор.

– Лира. – Ая коснулась её плеча. Короткое, лёгкое прикосновение. – Будь осторожна.

– Буду когерентна, – сказала Лира. – Что примерно то же самое.

Она вышла.

Якорный отсек – в центре корабля. Лира шла по коридору, и корабль жил вокруг неё: голоса, шаги, лязг инструментов, тихое гудение вентиляции. Нормальные звуки нормального корабля. Через два часа все эти звуки изменятся – белый шум шва наложится на них, искажая, размывая, превращая каждый знакомый звук в его нестабильную версию.

В якорном отсеке – Марко Дельгадо. Он стоял на коленях перед четвёртым якорем, и его руки – крупные, в масляных пятнах – что-то делали с панелью доступа. Рядом, на промасленной тряпке – набор инструментов: отвёртки, тестер, моток изоленты.

– Якоря, – сказала Лира. Не вопрос.

Марко не обернулся. Он разговаривал с оборудованием:

– Давай, миленький, ещё раз… – Щелчок. Гудение. Диод мигнул зелёным. – Вот так. Хорошо. Хороший мальчик.

Потом – через плечо, не отрываясь от работы:

– Шесть штук. Все зелёные. Четвёртый и пятый – перебрал, поставил 700-Ф, как командир приказал. Демпферы – на всех шести. Протестировал в режиме нагрузки. – Пауза. Бурчание. – Должны держать. Должны.

– Прогноз?

– Прогноз – это для физиков. Я работаю с железом. Железо либо работает, либо нет. Это – работает. – Он наконец обернулся. Посмотрел на Лиру – снизу вверх, с пола, с забинтованным мизинцем и масляным пятном на щеке. – Навигатор. Вы ведёте, я держу. Как всегда.

– Как всегда, – сказала Лира.

Она прошла вдоль ряда якорей. Шесть цилиндров, шесть зон стабильности, шесть причин, по которым этот корабль и все в нём смогут существовать в месте, где существование – не гарантия. Лира положила ладонь на первый якорь. Холодный металл, лёгкая вибрация под кожухом. Она чувствовала его – не физически, а тем самым местом в затылке, которым чувствовала всё, что касалось когерентности. Якорь был стабилен. Готов. Спит – и ждёт, когда его разбудят.

Она прошла дальше. Второй, третий, четвёртый. Каждый – ладонь на металл, секундная пауза, считывание. Пятый. Шестой.

– Шестой чуть тёплый, – сказала она.

Марко поднял голову.

– Тёплый?

– На полградуса. Чуть-чуть.

Марко подошёл, приложил тестер. Посмотрел на показания. Посмотрел на Лиру.

– Тестер не видит.

– Я вижу.

Марко смотрел на неё три секунды. Потом кивнул – коротко, без обсуждений – и полез к шестому якорю с панелью доступа. Он не спорил. Четырнадцать лет в когерентной инженерии научили: если навигатор говорит «тёплый» – значит, тёплый. Их нервная система видит то, чего не видят приборы. За это их и ломают.

Лира вышла из якорного отсека и направилась к навигационному.