Эдуард Сероусов – По собственному времени (страница 2)

Он встал ещё раз. На этот раз дошёл до двери. На пороге его остановил голос Аркана:

— Артём Сергеевич, у вас не закрыт журнал. Подпись.

Артём вернулся, расписался жестом на стекле, и теперь уже вышел в коридор.

Коридор Узла‑3 шёл по кругу. Под ногами тонко гудела магистраль охлаждения. Артём шёл вдоль изгиба к лифту в жилой сектор и считал про себя кратность — два и две, два и две, два и две. Эта цифра звучала как тиканье. Он шёл, а кто‑то невидимый снимал с него по две и две секунды на каждую её одну.

Письмо

В каюте было прохладно. Артём не любил, когда тепло, и держал у себя восемнадцать с половиной. Он сел на край койки и долго не снимал ботинки.

Каюта была вторая категория — три на два, шкаф, стол, откидной экран, иллюминатор на четверть метра, через который было видно тонкую дугу кольца Б и часть ночной стороны Сатурна. Кольцо Б всегда висело на одном и том же месте — Узел‑3 шёл синхронно. Когда Артём впервые увидел кольцо в этом окне, он подумал, что красиво. Сейчас он думал, что оно всегда на одном и том же месте.

Он лёг на спину, открыл голосовое от Лили.

— Артём, привет. Я понимаю, у тебя смена и всё такое. Я пишу тебе в среду вечером, по нашему здешнему. У Зои Степановны утром был инсульт. Левая сторона. Сейчас она в кардиологии, в нашей городской, не в первой, а в той, где у Тани муж работал. Состояние тяжёлое, но стабильное, врачи говорят — первые трое суток самые важные. Аля у меня. Аля ещё не знает. Если хочешь, я ей не буду говорить, пока ты сам не решишь. Звони, как сможешь. Я не настаиваю, чтобы ты прилетал, я понимаю, что это всё непросто, у тебя контракт и так далее. Но если что — ты мне скажи. Я её одну не оставлю.

Он прослушал ещё раз. Лиля говорила ровным голосом, как человек, который уже всё проплакал и теперь работает. У них развод был три года назад по земному. Для Артёма — почти семь по его собственному. Лиля жила в Северодвинске, у матери его, Зои Степановны, в большой двушке, потому что одна с Алей не тянула, а Зоя Степановна сама звала. С Алей у Артёма были видеосвязи раз в две недели бортового, что значило раз в месяц по земному календарю, и Аля каждый раз говорила: «Папа, ты странный».

Он сел, протёр глаза. На экране было раннее утро бортового, в каюте автоматически включился слабый свет. Артём посмотрел в иллюминатор. Кольцо Б висело там, где висело.

Он позвонил Лиле. Связь шла полторы минуты — задержка между Сатурном и Землёй варьировалась, сегодня была около восьмидесяти двух минут в одну сторону. Это значило, что ответа в реальном времени не будет. Можно было только записать.

— Лиля. Это я. Я смену сдал. Слушай, я… — он остановился, посмотрел в экран. — Я сейчас пойду к нашему врачу, потом к Лаврентьеву. Я узнаю, что можно. Я не знаю, что можно. По контракту досрочный выход у меня через два года и одиннадцать месяцев объективных. Это много. Я понимаю. Я попробую как‑нибудь… замедлиться, что ли, может быть. Я не знаю, я подумаю. Ты меня не жди. Я тебе ещё напишу. Алю обними от меня. И Зое Степановне, если она слышит, скажи… скажи, что я её люблю.

Он остановил запись. Послушал. Голос был чужой, деревянный. Перезаписывать не стал. Отправил.

Время шло. Артём встал, разделся до белья, лёг под одеяло. По регламенту у него было четыре часа на сон. Аркан подсказал бы ему через интерфейс, что неплохо бы было пройти в коммутатор и улечься в правильный спальный модуль с правильной модуляцией, но Артём не любил спальные модули. Он спал у себя на койке как обычный человек. Это уменьшало эффективность его собственного коэффициента, у него вместо два и два получалось примерно два и ноль. Артём знал, что бухгалтерия его за это не любит. Артёму было всё равно.

Он лежал и думал, что нужно сделать перед тем, как Лаврентьев в восемь его наберёт.

Перед сном он закрыл глаза и попробовал вспомнить мать. Лицо вспомнилось не сразу. Сначала — её кухня в Северодвинске, потом — её платок на голове в позапрошлом отпуске на даче, потом руки, которые держали кружку. Лицо пришло последним, и не то, какое было сейчас, а лет на двадцать моложе. Артёму это не понравилось. Он повернулся на бок и заставил себя увидеть её нынешнюю. Это получилось хуже, но получилось.

Сон шёл тяжело. На периферии — где‑то под ухом, в перегородке за головой, — стучала охлаждайка. Раз в две и две секунды.

Аркан

Лаврентьев позвонил в восемь ноль две.

— Артём. Зайди.

Артём шёл к Лаврентьеву через шестой узловой коридор. По дороге попался врач, Нина Колесова, — она шла в обратную сторону с планшетом. Поздоровались кивком. Нина — невысокая, плотная, лет пятидесяти на свой биологический, носила всегда комбинезон с подвёрнутыми рукавами и зимние тапки на босу ногу, потому что в её отделении пол был холодный. Артём её любил, как любят врачей, которые не врут. Она когда‑то ему сказала, что биологический возраст у людей в его профессии — самый честный показатель того, во что они сами себя оценивают. Он эту фразу запомнил, и она ему до сих пор иногда мешала.

Кабинет Лаврентьева был на четвёртом ярусе, у наблюдательного фонаря. Через фонарь было видно всю боковую часть Сатурна — широкую полосу, утопленную в косой свет, и тонкие линии колец. Лаврентьев сидел спиной к фонарю, лицом к двери, потому что в фонарь он, по его собственным словам, насмотрелся за восемнадцать лет.

— Закрой, — сказал он, когда Артём вошёл.

Артём закрыл дверь.

— Что у тебя дома?

— Мать в больнице. Инсульт.

Лаврентьев смотрел в монитор. На мониторе у него был не Артём и не кольцо. У него был открыт «календарь» — общесистемный, с двадцатью четырьмя строками.

— У тебя коэффициент два и две.

— Да.

— Я могу тебя посадить на стояночную. Один к одному. На сколько хочешь — на месяц, на два. Но ты понимаешь, что у тебя при этом контракт сдвинется, и ты будешь дольше торчать здесь объективно.

— Понимаю.

— А ты подумал?

— Нет ещё. Я только утром узнал.

— Понятно, — Лаврентьев поднял глаза. — Артём, ты у меня хороший режимщик. Я тебя посажу, если ты скажешь. Я тебе ничего не запрещу. Но я тебе по‑человечески скажу: тебе надо подумать тщательно. Стояночная — это значит, тебе будет идти твой обычный год по календарю. Лиле, Але и Зое Степановне идёт тоже год. То есть для тебя пройдёт месяц на стояночной — для них пройдёт месяц. Это понятно. Но это значит, что ты получаешь за месяц. А Зоя Степановна, если у неё всё нехорошо, может уйти раньше, чем ты выйдешь со стояночной. И ты не успеешь домой.

— Я знаю.

— То есть твой выигрыш в том, чтобы пройти эти месяцы рядом с ней по календарю, а не уехать от неё во времени. Это я понял.

— Да.

— Если ты остаёшься в режиме, у тебя за месяц объективный пройдёт два и два. Это значит, что ты быстро добегаешь свой остаток контракта — добегаешь субъективно, по часам тела. По календарю — это всё тот же месяц. Зоя Степановна, ну, или умрёт, или нет, твой режим её не касается. Но ты, когда вернёшься, останешься на тот же объективный срок там, у себя в Северодвинске, что и сейчас. Просто сам будешь старше.

— Да.

— То есть в режиме ты её, может быть, не застанешь, потому что физически не доехать всё равно за три месяца объективных, а в стояночной — точно не застанешь, и потеряешь оплату. И сидеть здесь будешь дольше.

— Да.

— Третий вариант — ты ускоряешься.

Артём посмотрел на Лаврентьева.

— До двух и шести.

— Я знаю.

— Два и шесть — крайний потолок. Аркан тебе его не предлагает, потому что у тебя был провал в сорок пятом, помнишь, эта история с третьей платформой. Но я тебе как начальник могу под расписку.

— И что мне это даст?

— Денег больше. Ты быстрее закроешь оставшийся срок. Если очень припрёт — попросишься на досрочный выкуп. Корпорация неохотно даёт, но даёт.

— И сгорю быстрее.

— И сгоришь быстрее. Без обиняков. У тебя за двенадцать месяцев объективных биологический подрастёт примерно на двадцать восемь.

Артём не сказал ничего.

Лаврентьев откинулся, посмотрел в потолок, потом снова в Артёма.

— Я тебе скажу как человек, не как начальник, — сказал он. — Я в твоей ситуации был. У меня отец умирал, я тогда работал на втором узле, у нас не было ещё стояночных, у нас был только разгон или ничего. Я ускорился. Сжёг себе сердце на восемь лет вперёд. Отца не застал. Я с тех пор живу с этим, и это нормально. Но если бы можно было всё переиграть, я бы остался в обычном режиме. Не из‑за сердца. Просто чтобы я по календарю шёл рядом с ним, а не от него.

— Понятно.

— Я тебе советую обычный режим. Не стояночную, не ускорение. Обычный. У тебя два и две, ты их вытягиваешь, у тебя бригады, у тебя смена. Сиди как сидишь. Так быстрее всего.

— Что — быстрее всего?

— Закончится. Любое. Так или иначе.

Артём кивнул. Лаврентьев смотрел ему в лоб.

— Я с Арканом поговорю, — сказал Артём.

— Ну, поговори.

— И ещё. У вас тут… вы про набор хотели.

— А, — Лаврентьев махнул рукой. — Это потом. Это не срочно. У нас идёт партия с Земли, восемнадцать человек, мне надо тебе их расписать по бригадам. Завтра придёшь — расскажу. Иди пока.

Артём вышел. В коридоре стоял свет — Узел‑3 имитировал бортовое утро, чуть желтее обычного. На иллюминаторах за стеклом проходила тень — это вращение, оно у Узла было медленное, заметное только если смотреть прямо.

Он не пошёл к Аркану. Он пошёл к себе в каюту, лёг на койку прямо в комбинезоне, и заснул. Сон был неудобный, но плотный — он спал четыре часа без снов.