Эдуард Сероусов – Первые: Генезис пустоты (страница 14)
Через несколько секунд существо слегка – почти незаметно – склонило голову вправо. Не кивок. Не вопрос. Что-то между ними. Жест, смысл которого Юки не могла идентифицировать с точностью выше пятидесяти процентов, а значит, не могла включить в лог как факт.
Она включила его в лог как наблюдение.
«23 марта, 10:14. Существо (обозначение: объект А) произвело движение головой в ответ на устойчивый зрительный контакт. Характер движения: наклон вправо, угол около десяти градусов, продолжительность около двух секунд, возврат в нейтральное положение. Возможная интерпретация: коммуникативный жест, функция неизвестна. Условная вероятность коммуникативного характера: 0,6.»
Маркус прочитал через её плечо. Сказал тихо: «Я бы дал 0,8.»
– Почему?
– Потому что это было в ответ на ваш взгляд. Не на шум. Не на движение. На взгляд.
Юки посмотрела на данные. Потом изменила: «0,7 ± 0,1».
Маркус не стал спорить.
Они поднялись на поверхность в 12:40. Следующая организованная группа должна была идти вниз в 14:00 – Лим настаивал на расписании, Юки не возражала, расписание было разумным. У неё было чуть больше часа.
Она написала предварительный отчёт за двадцать минут – только факты, только данные, без интерпретаций. Отправила в архив и копию Сайто. Потом открыла блокнот.
«23 марта. Первое пробуждение. Один. Камера открыта в 09:16, нейроактивность в норме с 09:31, первая вокализация 09:44.»
Она остановилась.
«Я не знаю её имени. Это первое, что я хотела бы узнать. Не потому что имя изменит данные. Просто – первое.»
Она закрыла блокнот и подняла взгляд.
В коридоре кто-то ходил. Из камбуза тянуло едой. Маркус где-то рядом разговаривал – она слышала его голос, он рассказывал что-то, коротко, профессионально, кому-то из новых. Снаружи, за иллюминатором – Антарктида. Минус сорок один или около того.
Внизу – в тепле, в голубом свете – существо стояло у открытой камеры и смотрело на ряды.
Юки сидела и думала о двадцати двух процентах. О нейросинхронизации. О том, что когда инфразвук ударил в грудину – это было не страшно и не красиво, это было просто – знакомо. Как если бы часть её, которую она не знала, что у неё есть, узнала что-то, что всегда было снаружи.
Она не думала об этом дольше, чем это требовало фиксации. Фиксировала. Убирала. Возвращалась к работе.
За четырнадцать минут до следующей группы она спустилась снова – одна, без Маркуса, – и встала у камеры.
Существо было там. Смотрело на ряды.
Потом повернулось на звук подъёмника.
Посмотрело на неё. На горизонтальных зрачках – всё та же усталость. Но что-то ещё, что Юки осторожно – с условной вероятностью не выше 0,5 – назвала бы для себя ожиданием.
Она встала рядом с ней и тоже смотрела на ряды.
Двести тысяч камер. Двести тысяч существ, которые ещё не проснулись. Голубой свет. Тепло. Гул.
Ни о чём не думала – первый раз за долгое время.
Просто стояла.
Глава 5. Ультиматум
Это началось в 03:17 по местному времени – в час, когда большинство людей на станции спали, когда дежурные операторы сидели перед мониторами с кружками и смотрели на ровные линии показателей, когда Юки Танака как раз заканчивала ночной лог и собиралась лечь.
Сигнал пришёл со всех датчиков одновременно.
Не с одного сектора, не с одной зоны – со всех. С каждого акустического датчика, прикреплённого к стенкам камер. С каждого термодатчика в каждом из восьми исследовательских узлов, которые контингент ТК расставил по Горниле за последнюю неделю. С сейсмографов, с барометров давления в скважине, с гравиметра. Сигнал был одним и тем же – не по форме, по характеру: всё изменилось. Одновременно. Как если бы кто-то переключил тумблер.
Юки увидела первое уведомление на экране и в течение пяти секунд открыла ещё двенадцать. Данные говорили одно и то же разными словами.
Резонансная частота Горнила сдвинулась – вверх, резко, на шесть целых семь Гц за промежуток менее двух минут. Это был не плавный сдвиг, как с камерой Эллары. Это было переключение. Температура охлаждающей жидкости в камерах по всему стазисному ядру – все измеримые точки, сто сорок шесть датчиков – начала подниматься синхронно. Не быстро, но неостановимо: полградуса в минуту. Свет в камерах менял характер – Юки видела это не через экран, а когда вскочила и открыла дверь каюты: из вентиляционного канала, соединённого с шахтой, шёл другой воздух. Тот же минеральный привкус, та же температура – но другой.
Она нажала общий сигнал тревоги, не думая об этом как о решении. Это было данными: ситуация изменилась, все должны знать.
Потом оделась и пошла к подъёмнику.
Маркус догнал её в коридоре. Без куртки, с нейровизуализатором в одной руке и ботинком в другой.
– Я видел показатели, – сказал он.
– Все видели.
– Это не как с ней, – сказал он. – Это – одновременно. Всё. Сразу.
– Да.
– Это протокол массового пробуждения.
– Вероятно.
Он надел ботинок прямо на ходу, не останавливаясь. Юки оценила это.
В подъёмник они зашли вдвоём. Лим успел появиться в коридоре, когда двери уже закрывались. Она увидела выражение его лица – не панику, что-то напряжённее: человек, чьи протоколы только что стали неприменимы, и понимающий это ещё прежде, чем успевает подобрать замену.
Кабина пошла вниз.
Горнило они услышали прежде, чем увидели.
Гул изменился. Это было то же слово – «гул» – но то, что они слышали сейчас, было не тем, что Юки слышала последние две недели. Та была ровная, низкая, почти медитативная. Эта была живой. Это был звук, который производят тысячи механических систем, запущенных одновременно: микродвижения, клики разблокировки, шипение жидкости в дренажных системах. Тысячи. Одновременно.
Они вышли из кабины, и первое, что Юки увидела, было невозможным по масштабу.
Весь стазисный зал – насколько хватало взгляда, во всех направлениях – двигался.
Не хаотично. Организованно. Каждая камера проходила ту же последовательность, которую она видела с камерой Эллары: изменение цвета жидкости, убывание, бледнение свечения, расхождение швов. Но здесь это происходило на каждой камере сразу – слева, справа, впереди, сколько хватало фонаря, и дальше – в темноте, которую фонарь не достигал, то же самое: синхронное пульсирование голубого, становящееся бледным, и тихий механический звук, умноженный на двести тысяч, создающий нечто новое – не шум, а что-то ближе к дыханию очень большого существа.
– Господи, – сказал Маркус. Второй раз за всю экспедицию.
Юки достала планшет и начала запись. Это было единственным, что она умела делать в такие моменты, и это было правильно: если она не запишет это сейчас, потом будет поздно, потому что потом мир будет другим, и то, каким был этот момент, исчезнет.
Из дальнего конца зала – там, где ряды камер переходили в другой сектор, который они ещё не картировали полностью, – послышался звук, который нельзя было спутать ни с чем. Вздох. Первый вздох пробудившегося существа. Потом ещё один. Потом – в другом месте – ещё. Потом разом в пяти местах. Десяти.
Вздохи распространялись по залу как круги по воде.
Маркус стоял с нейровизуализатором и медленно поворачивался. Его лицо было лицом человека, который получил данных больше, чем может немедленно обработать, и который счастлив от этого в той мере, в какой позволяет ситуация.
– Массовая нейроактивация, – сказал он. – Все датчики в красной зоне – это не авария, это просто количество. Юки, их здесь…
– Двести тысяч, – сказала она. – Мы знали.
– Знали. Но это другое – знать и слышать.
Она не ответила, потому что он был прав, и потому что не было смысла в этом признаваться вслух.
Первые вышли на поверхность через семь часов.
Не через шахту, не через подъёмник – у Горнила был выход, о котором экспедиция не знала, потому что он находился в секторе, который ещё не был обследован: длинный горизонтальный тоннель, уходящий на северо-восток под углом в восемь градусов к горизонту, выводивший в ложбину между двумя ледниковыми гребнями в семистах метрах от станции. Когда спутниковый оператор связался с Лимом и сообщил, что на термограммах видны движущиеся тепловые объекты в семистах метрах к северо-востоку, Лим произнёс что-то короткое и непечатное и начал отдавать команды.
Команды были разумными с военной точки зрения. Они были совершенно неприменимы к ситуации – тоже, но другой причине: нельзя выстроить периметр вокруг двухсот тысяч существ, когда у тебя сорок два человека.
К восьми утра первые группы Первых стояли на антарктическом льду.
Юки видела это с расстояния ста двадцати метров, потому что Лим настаивал на дистанции. Она не возражала – не из осторожности, а потому что с расстояния ста двадцати метров всё было видно лучше, чем если бы она стояла рядом.