Эдуард Сероусов – Палимпсест (страница 20)

– Инфракрасный?

– Невозможно определить. Фон слишком высок. Если объект холодный – он утонет.

– Радар?

– Выключен. Помехи для замера.

– Понял. – Голос Коваля – без изменений, без ускорения. – Нкези?

Нкези открыла глаза. На секунду – только на секунду, – посмотрела на сенсорный экран. Потом – закрыла.

– Не вижу. Сектор четыре-один – за пределами зоны приливного мониторинга. Если он далеко – я не почувствую.

– Тран, идентификация.

– Невозможна, капитан. Магнитное поле искажает всё. Это может быть корабль. Может – обломок. Может – магнитная аномалия, линзирующая свет и создающая ложное затемнение. У магнетаров бывают магнитные «петли» – выбросы поля, которые фокусируют фотоны. Они выглядят как… как тень.

– «Прометей»?

Маркус помолчал. Три секунды.

– Если «Прометей» – он шёл холодным. Двигатели выключены, радиаторы свёрнуты. Тепловой след – ниже фона. Оптический – минимальный. На этом расстоянии, в этом фоне, – практически невидим.

– Если это «Прометей», – сказал Коваль, – и если он включит двигатели – мы увидим?

– Инфракрасный след маршевых двигателей – да. Через фон – с задержкой в секунды, но увидим. Если включит маневровые – может быть, нет. Маневровые факелы слишком слабы.

– А если он выстрелит?

Тишина. Маркус знал ответ – и Коваль знал, что Маркус знал.

– Рейлган в магнитном поле десять в девятой гаусс, – сказал Маркус, – непредсказуем. Снаряд – проводник, он несёт заряд. Магнитное поле отклоняет проводник с током. На расстоянии в десять тысяч километров отклонение – сотни метров. Рейлган бесполезен.

– Лазер?

– Магнитное поле не влияет на фотоны напрямую. Но вакуумное двулучепреломление – квантовый эффект, при сильных полях свет расщепляется на два луча с разной поляризацией. На десяти тысячах километров – пучок размоется. Эффективность – процентов десять от номинальной.

– То есть – десять процентов мощности всё равно доходит, – сказал Коваль.

– Десять процентов нашего лазера – это прожог обшивки за тридцать секунд вместо трёх. Терпимо, если знать, откуда бьют, и маневрировать. – Пауза. – Но мы не маневрируем. Мы на замере.

Двадцать третья минута. Двадцать четыре минуты до конца штатного времени. Тень – на экране, неподвижная, неопознанная, может быть – ничто, может быть – враг, может быть – смерть.

Коваль смотрел на экран. Тень. Два угловых секунды. Объект или артефакт. Корабль или петля магнитного поля. Жизнь или физика.

– Нкези, – сказал он. – Варианты.

Нкези ответила с закрытыми глазами.

– Вариант один: прервать замер, запустить факелы, уходить. Потеря – двадцать четыре минуты данных. Два заряда на разгон. Если тень – ничто, мы потратили данные и топливо впустую.

– Вариант два?

– Продолжить замер. Если тень – корабль, и если он атакует – у нас нет времени на уклонение. Замер = неподвижность. Неподвижность = мишень.

– Вариант три?

Нкези открыла глаза. Посмотрела на него. Впервые за весь замер – прямо, не через экраны.

– Призрачный манёвр.

– Объясни.

– У нас на борту – восемнадцать тонн отработанных расходников. Пустые контейнеры, металлический лом, запасные пластины обшивки. Я могу сбросить три-четыре тонны через грузовой шлюз на баллистической траектории – без двигателей, только начальный импульс от декомпрессии шлюза. Металлические объекты в магнитном поле магнетара – видимы на любом сенсоре. Они будут выглядеть как… – она помедлила, подбирая слово, – как торпеда. Или как второй корабль. Или как обломки разрушения. На любом разумном расстоянии – магнитное поле исказит сигнатуру до неузнаваемости. Если тень – корабль, и он видит наш «выброс» на встречном курсе, – он не знает, что это мусор. Он должен предположить худшее. Отвернуть. Или хотя бы подождать.

– Время?

– Сброс – две минуты. Подготовка шлюза – три. Итого пять. Мы теряем пять минут замера на подготовку.

– Если тень – ничто?

– Мы теряем четыре тонны мусора и пять минут. Некритично.

Коваль посмотрел на таймер. Двадцать пятая минута. Двадцать два до конца штатного замера. Минус пять на подготовку. Минус три – запас Рин. Оставалось четырнадцать «чистых» минут данных.

– Хассани, – сказал он по интеркому. – Если мы потеряем пять минут замера – критично?

Пауза. Лейла считала.

– Мне нужно минимум тридцать пять минут чистых данных для полноценного второго фрагмента. Сейчас – двадцать. Если потеряю пять – нужно ещё двадцать. Итого – замер до сорок пятой минуты. – Она помолчала. – Рин говорит, что пятьдесят – предел. Значит, запас – пять минут. Вместо трёх. Лучше, не хуже.

Коваль не понял. Потом – понял: пять минут паузы на сброс мусора не входили в «время на орбите». Криостат продолжал работать, интерферометры стояли на паузе, но корабль оставался на орбите. Время шло. Деградация шла. Значит, «пять минут паузы» – это пять минут из бюджета Рин, потраченных не на данные, а на призрачный манёвр. Итого: пятьдесят минут на орбите, из них сорок пять – замер, пять – подготовка и сброс.

– Нкези, – сказал Коваль. – Делай.

Грузовой шлюз находился в корме – между реакторным отсеком и маршевыми двигателями. Нкези не могла покинуть мостик – она вела корабль. Коваль – тоже. Задачу выполнял Чжоу – инженер второй смены, крупный, неразговорчивый, с тазом, который не пролезал в сервисные каналы (из-за чего Рин привлекла Вернера для замены клапана 17-Б, а не его), но который умел работать с грузовым оборудованием так, как иные люди умеют дышать: не думая.

Чжоу загрузил шлюз за четыре минуты – на минуту быстрее расчётного. Три тонны шестьсот килограммов: пустые контейнеры из-под расходников, обрезки обшивочных пластин, два неисправных блока управления (которые Рин разрешила списать с болью в голосе и с отметкой в журнале: «БУ-7 и БУ-14, списаны по распоряжению капитана, причина – тактическая необходимость, состояние – неремонтопригодны после магнитных повреждений»), и – главное – двести килограммов стальных болтов. Запасные. Стандартные. Каждый – ферромагнитный объект, который в поле магнетара превращался в антенну: намагничивался, вращался, излучал в радиодиапазоне. Двести килограммов болтов, рассеянных декомпрессией шлюза, – это облако из тысяч маленьких «передатчиков», каждый из которых кричал на любом сенсоре, способном слышать.

– Шлюз готов, – доложил Чжоу.

– Нкези, вектор сброса?

– По пеленгу тени. Двести семнадцать. Декомпрессия даст начальную скорость – около пяти метров в секунду. Достаточно. Рассеивание в магнитном поле – через десять минут облако вырастет до двух километров в диаметре. Каждый объект – видим.

– Сброс.

Щелчок. Далёкий, приглушённый: грузовой шлюз открылся, атмосфера вытолкнула содержимое, шлюз закрылся. Три секунды. Три тонны шестьсот килограммов металла и мусора вылетели в пространство, подхваченные магнитным полем магнетара, – и начали свой танец: каждый болт, каждый обрезок, каждый контейнер намагнитился, закрутился, выстроился по силовым линиям, – и облако засияло. Не для глаза – для сенсоров. Шум. Яркий, неразборчивый, пугающий шум на всех частотах: радио, инфракрасный, оптический.

– Сброс выполнен, – сказала Нкези. – Облако – на траектории к сектору четыре-один. Время пересечения зоны тени – восемь минут.

– Тень?

– Без изменений. – Маркус. – Ни реакции, ни движения. Если это корабль – он ждёт. Или не видит.

– Или это не корабль, – сказала Нкези.

– Или это не корабль, – согласился Маркус.

Тридцатая минута. Интерферометры вернулись к работе. Данные потекли снова.

Корабль пел, и Нкези пела с ним.

Не вслух – внутри. Она считала: четыре-восемнадцать, четыре-восемнадцать, каждый оборот – отметка, каждая отметка – проверка. Тело – гироскоп. Уши – акселерометры. Кожа – датчик магнитного поля. Она была кораблём, а корабль был ею, и граница между ними стёрлась, как стирается граница между рукой и инструментом, когда работаешь достаточно долго.

Приливные силы тянули. Не сильно – на триста километров от нейтронной звезды сила была ощутима, но не болезненна: разница гравитации между макушкой и ступнями составляла около половины процента, и тело воспринимало это как лёгкую асимметрию, перекос, – не головокружение, а скорее ощущение, что ты стоишь на чуть наклонённой палубе. Нкези использовала это: наклон – данные, данные – курс, курс – жизнь. Простая цепочка, замкнутая на её нервной системе.

Звёздный датчик номер четыре отключился на тридцать второй минуте. Два из пяти. Рин сообщила по интеркому – сухо, без комментариев. Нкези кивнула, хотя Рин не могла видеть: кивок был для себя. Два датчика. Три рабочих. Достаточно для грубой навигации. Не достаточно для точной. Значит – больше тело, меньше приборы. Нкези закрыла глаза.

Тридцать пятая минута.

– Хассани, статус данных?

– Тридцать пять минут чистого замера, – голос Лейлы – быстрый, сосредоточенный, с той дрожью, которая означала не страх, а возбуждение. – Второй фрагмент – семьдесят процентов. Обертонная структура – полная на втором уровне. Третий уровень – проявляется. – Она замолчала. – Адриан, данные… необычные. Не как у пульсара. Плотнее. Сложнее. Как если бы первый фрагмент был оглавлением, а этот – главой.

– Сколько ещё?

– Минимум – до сороковой. Оптимально – до сорок пятой. Каждая дополнительная минута – экспоненциальный прирост. Не линейный. Последние минуты – самые ценные.