Эдуард Сероусов – Палимпсест (страница 13)

Ничего.

Пустота. Чернота. Шум детектора.

Он подождал тридцать секунд. Минуту. Инфракрасный канал – чисто. Оптический – он переключился обратно – тоже чисто. Точка не возвращалась.

Артефакт? Космический луч, попавший в матрицу? Блик от пульсара, отражённый от чего-то? Маркус проверил координаты точки и прогнал через каталог – ничего. Пустой участок неба, без известных объектов.

Он колебался три секунды. Потом нажал интерком.

– Капитан. Тран. У меня… – он подбирал слова; неопределённость была непривычна для его профессии, где сигнал либо был, либо нет. – Возможная оптическая аномалия. Оптический диапазон, сектор два-семь, пеленг сто девяносто два. Кратковременная – три мигания. На инфракрасном – не подтверждается. Вероятно, артефакт.

Пауза. Голос Коваля:

– Координаты?

Маркус передал.

– Нкези.

– Вижу пеленг, – сказала Нкези. Щелчок – она переключила свой экран на сенсорный обзор. – Ничего. Пусто. – Пауза. – Но в этом секторе пульсар создаёт помехи. Часть инфракрасного фона – засветка от магнитосферы. Если объект достаточно мал и достаточно холоден, он утонет в шуме.

– Размер?

– Если тепловой след ниже фона… – Нкези считала, – объект менее ста тонн. Или – выключенные двигатели, радиаторы свёрнуты, минимальная сигнатура.

Тишина.

Коваль знал. Знал не разумом – тактической интуицией, выработанной за восемнадцать лет. Объект, который появляется на оптике и пропадает на инфракрасном, – это объект, который прячется. Который идёт холодным, с выключенными системами, с минимальным тепловым следом. Который не хочет, чтобы его нашли.

Случайный обломок? В четырёхстах парсеках от Солнца, на орбите нейтронной звезды, куда никто не летает?

– Тридцать седьмая минута, – доложила Нкези. Её голос не изменился. Профессионализм – или усталость, которая давно стёрла разницу между спокойствием и безразличием. – Десять минут до конца замера.

Десять минут. Интерферометры работали. Данные шли. Лейла в лаборатории – Коваль слышал её бормотание по открытому каналу, быстрое, на фарси, прерываемое резкими командами Со-хи, – и по голосу понимал: они нашли что-то. Что-то, ради чего двадцать три человека прилетели к нейтронной звезде.

И что-то – или кто-то – прилетело сюда вместе с ними.

– Тран, – сказал Коваль. Очень тихо. – Продолжай мониторить. Все диапазоны. Если точка вернётся – немедленно.

– Принято, капитан.

Тишина. Дозиметр – щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк. Нервная дробь, как пальцы по столу.

Тридцать восьмая минута.

Точка вернулась на сороковой.

Маркус увидел её первым – инфракрасный канал, тот самый сектор, тот самый пеленг. Не оптическая вспышка на этот раз: тепловое пятно. Слабое, на грани шума, но устойчивое. Оно не мигало – оно росло. Медленно, как свеча, разгорающаяся в темноте.

– Капитан, – голос Маркуса. – Тепловой контакт. Сектор два-семь, пеленг сто девяносто два. Инфракрасный. Стабильный. Интенсивность растёт.

Коваль замер. Доля секунды – абсолютная неподвижность, зрачки фиксированы, дыхание остановлено. Потом:

– Нкези, подтверждение.

Три секунды. Четыре. Пять.

– Подтверждаю, – сказала Нкези. – Тепловой контакт. Азимут – сто девяносто два. Элевация – минус семь. Интенсивность… – щелчок клавиш, – нарастает. Скорость нарастания – плюс четыре процента в минуту. Это не фон. Это источник.

– Расстояние?

– Не определяется без активного радара. Пассивная оценка по интенсивности – если предположить объект с альбедо корабельного класса… – пауза, – от пятнадцати до двадцати пяти тысяч километров.

– Вектор?

Нкези помолчала. Потом:

– Не могу определить по одному отсчёту. Нужно время. – Пауза. – Или активный радар.

Активный радар – это импульс. Импульс – это электромагнитный выброс. Выброс – это помехи для интерферометров. Помехи – это смерть замера. Лейла потеряет данные.

Коваль посмотрел на таймер. Сорок первая минута. Шесть минут до конца.

– Без радара, – сказал он.

– Капитан…

– Без радара, Нкези. Продолжаем пассивный мониторинг. Тран – рассчитай параметры контакта по нескольким отсчётам. Мне нужен вектор и скорость.

Маркус – молча. Пальцы на клавиатуре – быстрые, точные. Три отсчёта, четыре, пять – с интервалом в двадцать секунд, по смещению пеленга и изменению интенсивности.

– Есть, – сказал Маркус через полторы минуты. Сорок третья минута замера. – Объект на встречной орбите. Высота – приблизительно пятьсот километров. Скорость сближения… – его голос чуть изменился; не дрогнул, не повысился, но обрёл новый оттенок, как инструмент, на котором сменили тональность, – четыреста метров в секунду. Дистанция – восемнадцать тысяч километров. Сокращается.

Четыреста метров в секунду. Восемнадцать тысяч километров. Сорок пять секунд на тысячу километров. Итого – около тринадцати минут до пересечения орбит.

– Идентификация? – спросил Коваль.

– Тепловая сигнатура – не соответствует астероиду или обломку. Симметричная, стабильная. – Маркус помолчал. – Это корабль, капитан.

– Класс?

– Недостаточно данных для точного определения. Но по масштабу сигнатуры – малый. Корвет или разведчик.

Коваль не двигался. Четыре секунды. На мостике – тишина, нарушаемая только дозиметром: щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк. И далёким, едва слышным гулом жизнеобеспечения. Два звука, два ритма: один – радиация, убивающая медленно; другой – корабль, сохраняющий жизнь. Между ними – двадцать три человека и решение, которое нужно принять.

– Тран, – сказал Коваль. – Маркировка? Транспондер?

– Транспондер не активен. Или выключен.

Выключенный транспондер. Встречная орбита у нейтронной звезды, куда не было причин летать никому, кроме них. Холодный подход – двигатели выключены, минимальная сигнатура. И тепловой след, который начал расти – потому что объект включил что-то. Двигатели? Системы? Оружие?

– Гегемония, – сказала Нкези. Не вопрос.

Коваль не ответил. Он знал, что Нкези права – вероятность: девяносто процентов. Разведчик Земной Гегемонии, передовой дозор, отправленный заранее к вероятным точкам замера. Не «Прометей» – «Прометей» был тяжёлым крейсером, его сигнатура была бы в десять раз больше. Это – малый корабль. Глаза и уши. Возможно, вооружённый. Возможно, с приказом.

Сорок четвёртая минута. Три минуты до конца замера.

– Хассани, – сказал Коваль по интеркому. – Статус?

Голос Лейлы – из другого мира. Она была в данных. В языке, который проступал на экране, в структуре, которая складывалась из обертонов и повторений, в красоте, от которой перехватывало дыхание. Она не знала о тепловом контакте. Она не знала, что к ним приближался чужой корабль.

– Данные превосходные. Двенадцать каналов – полная когерентность. Третий уровень иерархии развёрнут на шестьдесят процентов. Мне нужно ещё время.

– Сколько?

– Сколько есть.

– У вас три минуты. По плану.

Пауза. Лейла считала. Коваль слышал – не слова, а ритм дыхания: быстрый, неровный, как у бегуна на финише.

– Три минуты – это шестьдесят пять процентов. Может, семьдесят. – Её голос стал другим – тем, который он уже слышал в Койпере: не просящим, а констатирующим. – Адриан, здесь – в данных – есть фрагменты, которых мы не увидим в другой точке. Кривизна пульсара – уникальная: она даёт обертоны, которых нет у магнетара и чёрной дыры. Если мы прервёмся на трёх минутах – я потеряю эти обертоны. Навсегда.

– Навсегда? – спросил Коваль.

– Следующее окно для этого пульсара – одиннадцать лет. Орбитальная механика. Мы это обсуждали.

Коваль знал. Помнил. Одиннадцать лет – и за одиннадцать лет Гегемония, Конфедерация, Пояс, все, кто узнает о послании, – пришлют свои корабли. Монополия на знание – хрупкая, временная, и каждая минута данных была кирпичом в стене между «мы знаем» и «они знают».