Эдуард Сероусов – Незащищённая территория (страница 7)

– Свист. Частота – примерно восемьсот герц, субъективно. Полторы секунды. Нерегулярные интервалы – семь, одиннадцать, шесть секунд, сейчас снова одиннадцать. Педальный узел реагирует нормально, без задержки, без сопротивления.

– Пневматика?

– Скорее всего. Микроклапан в системе давления педального узла – он подаёт компенсационный воздух при увеличении внешнего давления.

– То есть штатно?

– Скорее всего штатно. Но раньше не свистел.

Пауза. Она слышала, как Лу смотрит в техническую документацию – он всегда смотрел в документацию, прежде чем ответить. Это было хорошим качеством.

– Нашёл, – сказал он. – Пункт 14.7 технического регламента Б-класса. «При внешнем давлении выше 1.0 бар микроклапаны педальных узлов могут издавать периодические акустические сигналы нерегулярной частоты. Явление не влияет на функциональность. Рекомендовано: документировать для постпогружного анализа».

– Понятно. – Она почти улыбнулась. – То есть это написано в инструкции.

– Это написано в инструкции.

– Хорошо, что кто-то читает инструкции.

– Кто-то должен.

– Документирую, – сказала она. – Б-два, продолжаю спуск.

Она добавила запись в бортовой журнал: время, описание, ссылка на пункт регламента. Потом посмотрела на курс.

Параллельный маршрут с Б-1: тридцать два километра восточнее. Достаточно далеко, чтобы не создавать взаимных акустических помех. Достаточно близко, чтобы поддерживать зрительный… нет, зрительного контакта не было. Никакого. Была только связь. Связь через буй, через «Гюйгенс», через Лу. Пока буй работает.

Давление: 1.3 бар. Снаружи – та же коричневая мгла, что и у Карповой. Она не смотрела в иллюминатор – незачем. Здесь видимость была как в молоке. Здесь были только приборы.

Она любила приборы.

Это звучало странно, и она никогда не говорила этого вслух – кроме одного раза, Юну, девять месяцев назад, и то потому что уже был поздний вечер и разговор успел зайти в область, где можно говорить прямо. Но это было правдой: она любила приборы за честность. Прибор не лжёт. Прибор показывает то, что есть, – и если он показывает неправду, значит, он сломан, и это тоже чётко видно. Люди врут сложнее.

Батискаф врать не умел. Это делало их отношения простыми.

Горизонтальный сдвиг ветра пришёл без предупреждения.

Это было неправильное описание – она поняла это позже. Предупреждение было: за восемь секунд до удара датчик горизонтальной скорости ветра на левом борту показал аномальный всплеск. Она увидела его. Но у неё не было времени интерпретировать, потому что восемь секунд – это ничто, когда речь идёт о горизонтальном сдвиге скоростью пятьсот километров в час.

Его ударило справа.

Не плавно – резко, как стена. Б-2 качнулся на сорок градусов за одну секунду, и Аиша успела только вцепиться в штурвал и вдавить в педали, пока гироскоп выл, а ремни врезались в плечи так, что она почувствует это завтра. Педальный узел перестал свистеть – это она заметила автоматически, часть сознания, которая продолжала слушать машину даже когда основная часть была занята выживанием.

Она дала противоположный импульс – левый двигатель, полная тяга, три секунды. Гидразин ушёл – сколько, она посчитает позже.

Батискаф начал выправляться. Медленно. Тридцать градусов. Двадцать. Пятнадцать.

Второй удар.

Слабее первого – она была готова, ноги уже на педалях, штурвал зажат. Четыре секунды контртяги. Б-2 выровнялся до восьми градусов, потом до трёх, потом гироскоп перестал выть и перешёл в режим стабилизации.

Аиша выдохнула.

– Б-два, это «Гюйгенс», – сказал Лу. Голос стал другим – не быстрым-и-деловым, а быстрым-и-тревожным, что у Лу означало максимальную степень беспокойства. – Мы видели твои данные. Статус?

– В порядке. – Она проверила показатели. – Горизонтальный сдвиг, два удара. Контртяга справилась. Корпус – без изменений. Системы – проверяю.

Системы.

Она прошла по списку: жизнеобеспечение – штатно. Двигатели – штатно, расход больше расчётного, но в пределах допустимого. Гироскоп – восстановился. Навигация – штатно.

Связь.

– Лу. Статус буя.

Пауза. Слишком долгая.

– Аиша. – Голос Лу стал ровным – ровным так, как бывает, когда человек принял плохую новость и уже адаптировался. – Буй один у тебя – потеряли. Горизонтальный сдвиг унёс его за пределы рабочего диапазона. Он жив, но дрейфует – мы его потеряли как ретрансляционную точку.

Аиша посмотрела на экран связи. Индикатор прямой связи с «Гюйгенсом»: красный.

Без буя прямой связи нет. Облачный покров непроницаем для радиосигнала. Она сейчас – в плотной атмосфере Сатурна, и никто снаружи не может её слышать, и она не может слышать никого снаружи.

– Б-один? – спросила она. – Связь с Б-один?

– Б-один идёт по параллельному маршруту, у неё свой буй. Прямая связь между бортами – через «Гюйгенс». Без буя у тебя – нет.

– Понятно.

Красный индикатор. Потом ещё один, рядом – Б-1. Тоже красный, потому что маршрут не предусматривал прямого канала.

Карпова не знала, жива ли она.

Она не знала, жива ли Карпова.

Четыре часа. Примерно столько у неё было, прежде чем дрейфующий буй уйдёт настолько далеко, что его уже не вернуть в рабочую позицию. Четыре часа – либо подняться в верхний слой атмосферы, где прямая связь с «Гюйгенсом» снова станет возможной, либо… либо выпустить резервный буй. Последний у неё на борту.

Она посмотрела на запас буёв: один.

Потом посмотрела на показатели: давление снаружи 1.35 бар. Она только что достигла рабочего слоя, только вошла в зону, ради которой сюда летели. Подняться сейчас – потерять всё. Выпустить резервный буй сейчас – остаться без страховки на весь остаток погружения.

Самостоятельное решение в условиях отсутствия связи.

Это было в протоколе. Именно для этого Карпова назначила её страховочным бортом – не потому что сомневалась в компетентности, а потому что самостоятельное решение иногда неизбежно. Аиша знала протокол наизусть: при потере связи с орбитой пилот оценивает угрозу, принимает решение, документирует.

Угроза: умеренная. Потеря буя – не потеря корпуса. Потеря связи – не потеря управления.

Она посмотрела на данные с барометрических датчиков.

Давление справа и слева. Симметричный паттерн. Такой же, как у Карповой – она успела увидеть данные Б-1 до потери связи. Значит, паттерн распределён по региону, не локализован на одном борту. Значит, она в том же пространстве, что и Б-1. Значит – данные, которые она снимет на глубине 3 бар, не дублируют данные Б-1. Они их дополняют.

Это стоит резервного буя?

Она подождала ровно девять секунд. Потом решила: нет.

Это стоит того, чтобы продолжить спуск без буя – на четыре часа, с полным соблюдением протокола выживания, с постоянным мониторингом всех критических систем, с чётким лимитом по глубине и времени. Без связи. Без страховки снаружи. Только она и машина.

Она дала импульс вниз.

Аиша Омаро выросла в Лагосе и до шестнадцати лет не видела снега. Зато видела Атлантику – каждый день, потому что дом стоял в трёх кварталах от берега, и море было частью воздуха, которым дышали. Она выучила характер волн раньше, чем выучила химию: здесь волна сломается о риф, здесь уйдёт под берег, здесь – можно плыть. Это было не знание. Это было чувство.

Потом – первый пилотажный тренажёр, восемнадцать лет, технический университет. Инструктор сказал ей после третьего занятия: «Ты слушаешь машину». Это звучало как комплимент, но он говорил это озадаченно, как будто увидел что-то, чего не ожидал и не знал, как квалифицировать. Аиша тогда не поняла, что он имел в виду. Потом поняла: большинство людей управляли машиной через голову. Через осознанные команды. Она управляла через тело – команды шли быстрее, чем она успевала их осознать.

Это было полезно. Иногда это было проблемой, потому что тело реагирует раньше, чем голова успевает проверить, стоит ли реагировать.

Сейчас тело говорило ей: вниз. Больше данных.

Голова проверила. Согласилась.

Б-2 шёл вниз без буя, без связи с орбитой и без Карповой.

Давление: 1.5. 1.6. 1.7.

Гул снаружи усиливался – Аиша слышала его на октаву ниже, чем в верхнем слое. Это не было опасно. Это была просто плотность среды – чем плотнее газ, тем глубже звук. Она привыкла к низкому гулу подводных лодок на учениях. Это было похоже, только масштаб другой. Там – сотня метров воды. Здесь – сотни километров газа.

Масштаб. Это слово крутилось у неё в голове.

Девять месяцев назад – поздно, уже был второй час бортового времени – они сидели с Юном в кают-компании с данными зонда «Гюйгенс-3» на двух планшетах и кофе, который давно остыл. Юн раскладывал акустические паттерны на компонентные частоты. Она смотрела в барометрическую карту – не потому что это было её специальностью, а потому что у неё не было ничего срочного и разговор был хорошим.