Эдуард Сероусов – Морфопанк: Язык бездны (страница 2)

– На сколько?

– За последний месяц – в три раза выше максимума предыдущего периода. Это не линейный рост, Рин. Это экспонента.

Молчание. Рин смотрела на кривую.

Три раза выше. Это означало: дикие формы, которые раньше успевали совершить одну адаптацию за неделю, теперь успевали три. Это означало: организмы, на конкуренцию с которыми у морфологов Тидуотера уходило трое суток подготовки, теперь успевали измениться раньше, чем эта подготовка заканчивалась. Это означало – если экспонента продолжится – что через какое-то время нынешние методы защиты перестанут работать просто потому, что противник будет адаптироваться быстрее, чем люди будут успевать на него реагировать.

– Через сколько они достигнут станции?

– При текущей скорости роста и среднем темпе распространения диких форм… – Юн вызвала новую кривую, наложила на предыдущую. – Девять дней.

– Девять.

– Девять. Может быть, восемь – если экспонента не замедлится в следующие сутки. Сегодняшние данные я ещё не обработала полностью.

Рин скрестила руки. Это был её способ остановить руки: иначе они начинали двигаться – не нервно, а конструктивно, как будто ища инструменты, которых не было.

– Формы стали сложнее?

– Это самое интересное. – Юн повернулась наконец и посмотрела на неё прямо. За очками – тёмные, слегка усталые глаза. – «Интересное» в данном контексте означает «пугающее», если тебе важна точность терминологии. Да. Структурная сложность увеличивается непропорционально ускорению. Я ожидала бы просто более быстрых версий уже известных форм. Но я вижу новые архитектуры. Организмы с морфологическими решениями, которых не было в базе данных три месяца назад.

– Новые или адаптированные?

– Хороший вопрос. – Юн повернулась обратно к дисплею и вывела серию изображений – зафиксированные пробы из наблюдательных зондов. – Вот это, например. Это был простой хемосинтетик. Питался у термальных источников, конкурировал за серосодержащие соединения. Мы его знаем восемь месяцев. Неделю назад он начал формировать эти структуры. – Она увеличила участок изображения. – Это нейронная сеть, Рин. Примитивная, децентрализованная, но – нейронная. Координирующая сигнализация между особями колонии. У него не было ничего похожего восемь месяцев назад. Это не адаптация существующей структуры. Это изобретение.

Голубоватый свет дисплеев падал на лицо Юн снизу, делая его неожиданно чётким. Рин смотрела на изображение. Потом на графики. Потом снова на изображение.

Экспонента. Новые архитектуры. Девять дней.

– У тебя есть гипотеза, – сказала она. Не вопрос.

– У меня есть несколько. – Юн сняла очки и протёрла стёкла – жест, который у неё означал, что она сейчас скажет что-то, в чём не была стопроцентно уверена, но считала важным. – Самая очевидная: внешний фактор. Что-то изменилось в среде три месяца назад, и это что-то стимулировало ускоренный морфогенез. Изменение температуры, химического состава, биоэлектрического фона.

– А биоэлектрического?

– Это моя вторая гипотеза. Менее очевидная, но… – Юн надела очки обратно. – Если ты посмотришь на паттерны биоэлектрической активности в зоне наблюдения – вот эти данные я собирала отдельно, – ты увидишь, что три месяца назад в фоновом сигнале появилась структурированность. Не шум. Паттерны. Повторяющиеся, с определённой частотой, явно незлучайные.

– Откуда.

– Снизу. – Юн произнесла это просто, без интонации. – Из глубины. Сигнал идёт снизу.

Рин некоторое время молчала.

– Ты отправила данные на Землю?

– Четыре недели назад. Ответ придёт ещё через… – Юн сверилась с чем-то на маленьком боковом экране. – Через одиннадцать дней. Если они вообще ответят быстро, а не направят на рассмотрение в комитет.

– Алисия знает?

– Алисия знает общую часть. Про экспоненту, про сроки. Про гипотезу со структурированным сигналом – нет. Я хотела сначала поговорить с тобой.

– Почему со мной.

Юн посмотрела на неё с лёгким удивлением, как будто ответ был очевиден.

– Потому что ты единственный человек в Тидуотере, который может «слышать» биоэлектрические сигналы напрямую. Не через датчики – через интерфейс. Если я права, и сигнал действительно структурирован… – Она сделала паузу. – Ты можешь его услышать так, как я не смогу никогда. Твой БЭИ откалиброван под живую ткань. Это именно то, чем является сигнал.

Рин смотрела на голографическую карту зоны наблюдения – концентрические круги вокруг схемы Тидуотера, цветовые градиенты, показывавшие плотность диких форм. У края зоны, на расстоянии двух километров – красная кромка. Девять дней.

– Ты уже пробовала?

– Пробовала что?

– Транслировать сигнал через мой интерфейс. Как будто ты просто хочешь его воспроизвести.

– Нет. – Юн покачала головой. – Я ждала твоего согласия. Это твоё тело, Рин. И я не знаю, что произойдёт, когда БЭИ получит структурированный биоэлектрический сигнал из неизвестного источника. Теоретически – ничего. Практически – я предпочитаю, чтобы ты сама решала.

Это было правильно. Это было именно то, что Рин ценила в Юн: она понимала границу между «данные» и «человек», которую многие учёные не видели.

– Не сегодня. – Рин посмотрела на графики ещё раз. – Мне нужно посмотреть на исходные данные сначала. Всё, что у тебя есть по паттернам. И мне нужен полный список точек, где зафиксировано ускорение морфогенеза – с координатами, не только с временными метками.

– Отправлю тебе к вечеру. – Юн уже поворачивалась обратно к дисплею. – Знаешь, что любопытно в морских звёздах?

Рин остановилась у двери.

– Нет.

– При регенерации они не восстанавливают исходную форму – то есть не «помнят» её в каком-то аналоге памяти. Они вычисляют её заново. Каждый раз. По одним и тем же внутренним правилам, но заново. – Юн смотрела в экран. – Я думаю о том, какие правила нужны, чтобы вычислить нейронную сеть с нуля за восемь месяцев.

Рин вышла, не ответив. Иногда Юн не нуждалась в ответе.

Она шла по коридору в сторону личного отсека – не потому что хотела туда, а потому что нужно было поесть. Три тысячи килокалорий на сегодняшний морфинг. Небольшой, периметровый, плюс непрерывная фоновая нагрузка – поддержание БЭИ в активном режиме шесть часов. Итого – около полутора тысяч сверх базового уровня. Тело требовало топлива.

«Альфа-7» была в хорошем состоянии.

Рин думала об этом, пока шла, – не потому что «Альфа-7» вызывала беспокойство, а потому что думала она обычно именно во время ходьбы. «Альфа-7» была в хорошем состоянии, и «Гамма-3» была в хорошем состоянии, и весь периметр – двадцать четыре секции по внешнему кольцу – держался. Два морфолога в смену, плюс она сама как резерв. Двенадцать человек в команде – не много для объекта такого класса, но достаточно для того режима, в котором Тидуотер работал последние три года.

Девять дней.

Если Юн права – через девять дней режим закончится.

Рин остановилась у гидрофонтана – пить хотелось, хотя она обычно не замечала жажды до тех пор, пока та не становилась настоятельной. Вода из биомембранных фильтров была холодноватой, с лёгким минеральным привкусом океана. Европейская вода: другая, чем земная, с другим изотопным составом, с другим ощущением во рту. За восемь лет Рин привыкла к ней настолько, что земская вода теперь казалась ей пресной.

Она пила и смотрела на стену напротив.

Стена дышала.

Шесть вдохов в минуту. Тёплая, органическая, матовая поверхность с лёгким перламутровым отливом там, где биолюминесцентные клетки концентрировались ближе к поверхности. Её строили почти двадцать лет назад – первые колонисты, которые вырастили Тидуотер из начальной биозакладки в кубометр живой ткани до нынешних восемнадцати тысяч квадратных метров обжитого пространства. Двести человек внутри живого организма, на дне подлёдного океана Европы, под сотней атмосфер давления.

Когда она впервые прилетела сюда, двадцать шесть лет, с Цереры, с её сухой невесомостью и металлическими коридорами, – первое, что она почувствовала, войдя в Тидуотер, был запах. Тёплый, влажный, слегка солоноватый – не как море на Земле, а как что-то более живое, более интимное. Как запах кожи изнутри. Она не понимала тогда, почему это именно так пахнет. Теперь понимала.

Тидуотер пах изнутри, потому что она находилась внутри него.

Она домыла кружку и пошла дальше.

Смена закончилась в семнадцать сорок по станционному времени. Рин прошла последний обход, переговорила с Дэвом – его утренняя смена уходила, его конструкты возвращались с патруля, усталые и немного помятые, как всегда после нескольких часов в ближнем океане. Дэв вёл их через нейровод – не каждого по отдельности, а «стаю» как единицу, что требовало совершенно иного типа концентрации, чем прямой морфинг. Рин никогда не понимала, как он это делает: держать в голове двадцать независимых организмов, каждый из которых принимал собственные тактические решения в пределах заданного вектора.

– Как они? – спросила она, когда последний конструкт прошёл через шлюз.

– Нормально. – Дэв отстегнул нейровод, потёр виски. – Ничего необычного на периметре. Две дикие формы в секторе «Восток», обе некрупные, обе отошли без контакта. Один конструкт немного залез не туда – пришлось скорректировать.

– Куда залез?

– Поближе к термальным выходам в секторе «Северо-Запад». – Дэв прищурился. – Там что-то есть. Он не первый раз туда тянется.